— Счастливо оставаться, — снова козырнул мне черноусый малый. — Между прочим, я ваш подписчик, Станислав Семенович. На «Современный русский детектив», «Русские приключения» и многотомный «Русский сыщик». Уже второй том получил… Блеск! А что в третьем будет?

— Начало этого романа, — машинально ответил Одинокий Моряк, еще окончательно не придя в нормальное состояние — так быстро, если не молниеносно, развертывались вокруг его личности смертельные эпизоды.

Усатый молодец недоуменно посмотрел на сочинителя.

— Про «Страшный Суд» говорю, — спохватившись, пояснил я. — «Вторжение» читали? Роман «Вечный Жид» — продолжение, и «Страшный Суд» — конец…

Бравый гэрэушник понимающе кивнул.

— Побегу, — сказал он и бросился к «тойете».

И тут меня поразила характерная деталь. Я увидел, как один из парней-ратников совочком из пластикового ведра присыпает песком кровавые следы на промерзлом асфальте!

«Аккуратисты… вашу мать», — беззлобно выматерился Папа Стив, повернулся к кабине уже тронувшегося трейлера и увидел, как уже на ходу спрыгнул на проезжую часть улицы Серафимовича Адольф Алоисович Гитлер.

…Температура воды в тонком стакане, куда я сунул мощный кипятильник, временно выделенный мне Лизой Шелеховой-Ржешевской, в считанные минуты достигла ста градусов по Цельсию, и вода протестующе забурлила, требуя вынуть из смеси водорода с кислородом электрическую спираль.

— Яд индивидуализма, которым пытаются отравить граждан Российской, понимаешь, Державы — вот главное оружие ломехузов, — продолжая разговор, произнес Иосиф Виссарионович, когда я поставил перед ним стакан чая без сахара — сегодня пошел второй месяц, как я отказался от сладкого и потому не держал его при себе, эгоистически забыв о том, что гости вовсе не исповедуют моих принципов.

Вспомнив об этом, я взглянул на фюрера и покраснел. Кому как не мне знать, что Гитлер был великим сластеной!

— Извините, Адольф Алоисович, — смущенно заговорил я, — но есть чернослив, очень вкусный…

Папа Стив хотел оправдаться тем, что не ждал Гитлера в гости, полагая, что Сталин прибудет один, но тут же пришел на ум подобный случай, когда я ляпнул такое при первой нашей встрече и так обидел фюрера, что тот не появлялся в моем мире целых полгода.

И прикусил язык.

— Всегда любил сушеные фрукты, — заметил Гитлер, поощрительно глядя, как накладываю на блюдечко чудесный чернослив из Винницы, купленный мною на платформе Переделкино.

Как я вскоре убедился, товарищ Сталин к черносливу относился тоже весьма благосклонно.

— Яду индивидуализма необходимо противопоставить державный, понимаешь, вирус, — проговорил Иосиф Виссарионович, продолжая тему. — Державный вирус постоянно находится, понимаешь, в подсознании всех славянских и тюркских народов.

Но пока этот вирус государственности угнетен болтовней о так называемой демократии. И разномастных ломехузоввсерьез тревожит постоянно крепнущая тенденция жителей Великого Союза к восстановлению семьи народов, тяга у укрупнению, нарастание центростремительного движения.

— Демократия — самая дорогая, а точнее, самая разорительная для народа форма правления, — подал реплику Гитлер.

— Верно замечено, Адольф Алоисович, — проговорил Папа Стив. — События последних месяцев и недель неоспоримо доказали это. Демократия — чересчур дорогое удовольствие, российское общество не может его себе позволить, увы…

— Слова, которые я произнес выше, не есть мною придуманный афоризм, — скромно отказался от авторства крылатой фразы бывший глава национал-социалистической рабочей партии Германии. — Я услышал их из уст Льва Николаевича Гумилева, великий ученый делал недавно доклад о положении России на Совете Зодчих Мира.

Но я с ним безусловно согласен, о чем и написал еще в 1925 году в «Моей борьбе».

— Демократия в России никакая, понимаешь, не форма правления, а наглый, ничем не прикрытый обман трудящихся, демагогический, понимаешь, треп, которому уже никто не верит… Но для того, чтобы взяться за булыжники, русский народ, увы, не созрел.

— А созреет ли? — с тревогой спросил Одинокий Моряк товарища Сталина.

— Должон, — усмехнулся Отец народов. — Верю в его, народа, неограниченные, понимаешь, потенции.

— Не обольщайся, Иосиф, — остановил вождя Адольф Алоисович. — Уж как я верил в собственных немцев, какую пробудил, мне так казалось, в них национальную гордость. И что? Мой лозунг «Через общественное к частному» они превратили в идею государственного пирога, от которого больше отрежет тот, у кого нож длиннее…