Вижу, как расцветает левкас под кистью Грека, вижу горящий взгляд молчаливого Андрея, не сводящего взор с учителя.

Это была неоценимая школа.

Рублев глядел и писал.

Молодой мастер не перечил учителю, но он видел мир по-другому. Он воспитывался в окружении блага и чудес, жил в духовном климате, созданном Сергием Радонежским.

… Узкая келья.

Монастырь…

Молчание, тишина. Только отраженный луч солнца безмолвно ласкает образ, написанный на небольшой доске.

Пахнет олифой, рыбьим клеем, краской.

Бородатый инок с лицом темным и строгим глядит на нас из глубины веков.

И мы чувствуем на себе добрый светлый взор его.

Чуем ласковость открытой, щедрой души художника-философа.

Но порою мастер работал не один — у него был друг.

Близкий, сокровенный.

Доброжелательными старцами именуют летописцы Андрея Рублева и Даниила Черного.

Оба они были послушниками одного и того же монастыря, вместе много писали и являют пример братства и единения в искусстве.

…Вспомним предысторию рождения «Троицы», этого шедевра Рублева.

Гулкие своды огромного Успенского собора в древнем Владимире.

Звонкие шаги в настороженной тишине. Злое эхо.

В храме два мастера — Андрей и Даниил.

Впереди работа — твори, создавай, что отмерил тебе талант.

Андрей задумывает написать фрески небывалые.

Много он повидал «страшных судов», с адовыми муками, пучеглазыми чертями, геенной огненной и прочими страстями.

Мастер замыслил иной «Страшный суд».

Да, люди обречены на судилище.

Но их озаряет надежда, они верят в суд праведный.

Сквозь узкие прорези окон лучи солнца скользят по свежей штукатурке. Старые росписи закрыты. Стены ждут… Мощные столбы, могучие арки и над всем — купол, подобный небосводу в золотом мареве жаркой тени.

А. Рублев и Даниил. Апостолы Павел и Петр с группой святых, фрагмент.

Владимир, 1408 год…

Громко звучат трубы ангелов, возвещая о конце мира.

Мечутся фигуры людей, смятенных перед грозным судией.

Но луч веры в справедливость придает этой толпе далекий от византийских традиций облик.

Страшен во гневе бог! — гласили все фрески до Рублева.

Добр и милостив! — утверждал Андрей Рублев.

Его росписи во владимирском храме Успения — порывистые, живые по манере исполнения.

Светлый пристальный взгляд на природу, на мир людей позволил художнику в решении грозной темы «Страшного суда» внести новые, неведомые до него черты в образы действующих лиц грандиозной многофигурной композиции. Забываешь, что это церковный заказ, должный исполняться по давно установленным канонам.

Взгляните на этих апокалипсических зверей, созданных фантазией Рублева. Они почти грациозны.

А ведь они призваны быть ужасающими и чудовищными, эти грифоны, медведи, по облику чем-то напоминающие скифский «звериный стиль», в котором иногда проскальзывают добродушие, языческая простота.

Может быть, это кощунственно, но такие параллели невольно приходят, когда я вспоминаю знаменитую скифскую пектораль, где рядом спокойно сосуществуют поющие птицы, полевые цветы, беседующие люди и жестокие схватки львов и грифонов. Все построено по полукружиям, циклам…

Фрески Рублева, как сновидения юноши, прозрачны и воздушны.

Трудно поверить, что это плод искусства мастера, умудренного многолетним опытом церковной живописи, закованной в догматические сухие каноны.

Светозарный почерк фресок Рублева напоминает современные ему флорентийские росписи раннего итальянского Ренессанса.

«Троица» порождена высоким подъемом духа русского народа, который встал на решительную борьбу с азиатскими кочевниками. «Троица» — возвышенный, вдохновенный гимн добру. Рублев не мог создать свой великий шедевр, не обладая непреклонной верой в правду…

… Велико было потрясение художника, узнавшего, что оплот его юности, Троицкий монастырь, уничтожен врагами.

В пламени погибла дорогая сердцу живописца обитель, где он общался с миром, созданным Сергием Радонежским, где вырос духовно как мастер.

Художник содрогнулся при этой страшной вести.

И он создает бессмертную «Троицу».

«Троица». В ее основе лежит библейская легенда о том, как древнему старцу Аврааму явились трое странников, предрекших ему и его жене рождение сына.