Вернемся во время Венецианова…

Однажды его современник Тропинин произнес на выставке в Москве около очередной роскошной «Нимфы», созданной неким уже забытым маэстро, Новковичем:

«Что написал? Разве это натура? Все блестит, все кидается в глаза, точно вывеска нарядная… Все и везде эффект, во всем ложь».

Потом добавил: «Авось мы не доживем до полного падения нам дорогого дела! Я только этим и утешаю себя».

Мечты Тропинина сбылись. Этому способствовали традиции мировой и отечественной станковой реалистической живописи, которые продолжали в России Рокотов, Левицкий, сам Тропинин, Венецианов, Кипренский и развили такие мастера, как Александр Иванов, Василий Суриков, Илья Репин, Исаак Левитан, Валентин Серов…

«Если бы нашему Эрмитажу, — писал Карл Брюллов, сравнивая коллекцию Дрезденской галереи с петербургским собранием, — хоть одного крикуна из здешних, то он стоил бы всех сокровищ Европы, Азии, Африки и Америки».

Эти гордые слова хранятся в «Архиве Брюлловых» и относятся к поре, когда братья Брюлловы, Карл и Александр, получив благословение петербургского «Общества поощрения художников», путешествовали по Европе, имея конечной целью Рим.

Молодые художники отправлялись в дальний путь, как пишет современник, «искать не вдохновенья, а усовершенствования», и они тщательно изучают, смотрят, сравнивают…

А вот отрывок из письма Карла, написанного уже из Рима:

«Но нам вдалеке от родины, от друзей, от всего, что делало нас счастливыми в продолжение 23 лет, каково нам — вы, может быть, после сего письма и будете иметь вообразить себе.

Ни сосенки кудрявые, ни ивки близ него.

Хотя здесь вместо сосен растут лавры и вместо хмеля виноград — все мило, прелестно! — но без слов, молчат и даже кажется все вокруг умирающим для тех, кто думает о родине».

Как много стоит за этими бесхитростными словами душевной чистоты и сдержанности!

Юный Брюллов воспитывался в стенах петербургской Академии художеств в дни, когда Россия одержала великие победы. Это была пора подвига и восторга, и молодой художник мечтал прославить Отчизну своими творениями.

Честолюбивым мечтам суждено было сбыться.

Но до великого дня триумфа русского художника в Европе лежали долгие годы напряженного труда, учения.

А пока Брюллов снял мастерскую в древней столице Италии — родине многих гениальных живописцев. И поместил в ней слепки, напоминавшие ему о классических произведениях древности: Аполлона Бельведерского, Венеру Медицейскую, Меркурия Ватиканского, Бельведерский торс и фрагменты фигур Аякса и Геркулеса.

Молодой живописец получил хорошую школу, но здесь, в Риме, он так близко подошел к изучению великих шедевров классики, что с поразительной зрелостью делает глубокие выводы.

Вот короткий отрывок из его письма к брату Федору Брюллову — художнику:

«Первое, что я приобрел в вояже, есть то, что я уверился в ненужности манера. Манер есть кокетка или почти то же; делая соображения из всего виденного во всех галереях, на дороге встречавшихся, вижу, что метода, употребляемая древними мастерами, не без причин».

Тонкое чувство формы, поражающая пластичность картин Брюллова — результат любовного изучения классики. Вспомним, что еще в академии юный художник сорок раз рисовал сложнейшую группу Лаокоона, двенадцать раз копировал Веласкеса.

Шли годы.

Несмотря на косность и нелепые претензии «Общества поощрения художников», Брюллов упрямо идет к цели.

Его живопись становится прозрачнее, колорит картин — напряженнее, краски — свежее. Молодой живописец пишет свои картины «Итальянское утро» и «Полдень», в которых сюжет взят не из мифологии, не из библии, а просто из жизни.

Это весьма шокирует почтенных членов «Общества поощрения художников», и они лишают Брюллова стипендии.

Но, к счастью, к тому времени мастерство художника настолько окрепло, что он решает идти своим путем.

Итальянский полдень.

«Всадница». Эта блестящая картина Брюллова сразу поставила его в ряд с крупнейшими живописцами Европы. Виртуозно написанная, она вызвала сенсацию в Риме.

Вот один из отзывов прессы тех дней: