Шрифт:
Увидеть в толпе такую нужную, единственную, заветную натуру.
Рассмотреть в массе знакомых — друга, товарища. Не проглядеть злодея.
Воля.
… Неодолимая, непреклонная в твердых скулах, в суровой линии рта, в самой осанке — не манерной, но гордой. Труд полувековой, непрестанный оставил на челе след забот каждодневных, неуемных…
Это он промолвил как-то о своей работе:
«Если бы я ад писал, то и сам бы в огне сидел и в огне позировать заставлял».
В этом аду и раю творчества пробежали дни, полные до краев радостей взлета и горечи падений.
Три года осталось шагать художнику по этой грешной, такой любимой земле…
Он не знает об этом.
Мечтает переехать жить на родину, в Красноярск. Подальше от столичной суеты.
Мечтает написать «Красноярский бунт».
Полон замыслов «Пугачева».
Через год, в 1914 году, он скажет о последнем путешествии по любимой Сибири:
«Сегодня по Енисею плавали на пароходе. Чудная, большая, светлая и многоводная река. Быстрая и величественная. Кругом горы, покрытые лесом. Вот если бы вы видели! Такого простора нет за границей».
Далеко, далеко глядит в века этот предельно честный, простодушный, мудрый человек.
Коренной сибиряк… Суриков.
Ты хочешь знать: кто я? что я? куда я еду? — Я тот же, что и был и буду весь свой век: Не скот, не дерево, не раб, но человек.Эти гордые строки начертаны Радищевым.
Они весьма близки по духу героям картин Василия Сурикова, хотя они, персонажи полотен русского живописца, порою очень далеки от радикальных взглядов автора стихов.
Но дух вольности, мужества, непреклонности роднит неистовые слова Радищева со всем внутренним строем эпических картин великого сибиряка…
Вглядитесь в истерзанные пытками, смертными муками, но непокоренные, мятежные лица стрельцов в «Утре стрелецкой казни».
Подойдите ближе к огромному холсту «Боярыня Морозова». Всмотритесь в бледный лик яростной проповедницы, и вас поразит огонь неукротимости, твердости, несломленности Морозовой.
«Степан Разин» — атаман на миг задумался, может, он уже чует лютую казнь, но до конца его не победить!
«Не раб, но человек!» — провозглашает Суриков в своих полотнах-эпопеях.
Он утверждает вольную душу народа, испытавшего немало горя и бед, но оставшегося сильным, честным и добрым.
И. Крамской. Портрет И. Шишкина
ИВАН ШИШКИН
Как поистине велики художники, у которых неизбывный запас духовных сил и жизненных наблюдений выливается в форму предельно ясную, простую, доступную самому широкому зрителю.
Искусство таких мастеров лишено даже намека на какую-то особую усложненность либо закодированность; наоборот, вся философия их полотен — это гимн живой природе, красоте натуры.
Эти живописцы, как правило, чуждаются эффектов, ошеломляющих состояний.
Их творчество напоминает неторопливую песнь, эпическую и привольную, а полотна требуют пристального, неспешного разглядывания, порою вслушивания, ибо каждая картина такого художника населена множеством звучащих деталей, дающих в сумме ни с чем не сравнимое, никогда не покидающее нас впечатление.
Лучшие холсты подобных художников становятся вехами в развитии искусства страны, в которой они жили и писали.
Соотечественники гордятся их картинами как национальными сокровищами, настолько велико обобщенное чувство гражданственности и ощущения Родины в этих реалистических станковых произведениях.
Казалось, что могло в середине XIX века быть привычней и обыденней для любого жителя средней полосы России, чем вид соснового леса или поля спеющей ржи?
И однако, надо было появиться Ивану Шишкину, чтобы создать творения, которые до сих пор являются непревзойденными произведениями ландшафтного искусства, в которых с поразительной ясностью как будто впервые видишь новые заповедные места.
Перед нами предстают буйные хвойные заросли, тучные нивы, неоглядное раздолье Отчизны.
Никто до Шишкина с такой ошеломляющей открытостью и с такой обезоруживающей сокровенностью не поведал зрителю о своей любви к родному краю, к неброской прелести северной природы.
Ведь сколько художников до него видели все это богатство.
Бери кисть, палитру, холст — пиши!
И однако, парадокс всякого большого создания истинного художества заключается в том, что оно бесконечно доступно и в то же время непостижимо сложно в своей непередаваемой простоте, требующей от автора великой зоркости души, богатства сердечного добра и, главное, безграничной любви к природе, миру людей.