Шрифт:
— И приходить к нам не будет?
— Не будет.
Шура мгновение помолчала и, удерживаясь от слез, задала вопрос:
— А я буду ходить к нему?
— Если захочешь…
— Конечно, захочу! — взволнованно проговорила девочка, перебивая мать.
— По праздникам можешь навещать.
— А в будни?
— В будни нельзя. Утром — гимназия, а потом тебе надо готовить уроки.
Шура примолкла, но не уходила.
— А если бы… если бы…
Она не решилась докончить.
— Что ты хочешь сказать? Говори, Шурочка.
— Если бы жить с папой…
Анну Павловну словно кольнуло в сердце от этих слов.
И Алексей, ее любимец, отнесся к ней не особенно сочувственно, про Ольгу и говорить нечего, — эта девчонка положительно стала дерзка в последнее время, — и вот эта маленькая девочка хочет жить с отцом.
А она ли не отдала всю жизнь детям?!
— Так ты хочешь оставить свою маму, Шура? Тебе не жалко меня? — вырвался грустный крик из ее груди.
Шура заплакала.
— Мне вас обоих жаль! — наконец сказала она. — Но папа один…
— Он сам захотел быть один, Шура… Он и с тобой не хочет жить.
— Не хочет? Он писал об этом в письме? — недоверчиво спросила Шура, не спуская глаз с матери.
— Он ничего не писал…
— Так почему же ты говоришь, что папа не хочет?
— Если б хотел, то написал… Ну, иди, деточка, спать, иди…
И, снова поцеловав Шуру, Ордынцева прибавила:
— Папа всех нас бросил, Шура… Папа никого из нас не любит…
— О нет, нет… Это неправда… Он меня любит, и я его ужасно люблю! — почти крикнула Шура.
И, рыдая, выбежала из комнаты.
Долго еще не могла успокоиться нервная и болезненная девочка и тихо-тихо плакала, чувствуя себя обиженной и несчастной.
Она так любит папу, а он не написал, что хочет с ней жить.
Нехорошо спалось в эту ночь и Ордынцевой. Она почувствовала, что дети безучастны к ней, и не могла понять от чего.
Глава восьмая
На следующий день, когда Шура, после классов, грустная спускалась в шумной компании гимназисток в швейцарскую, она с лестницы увидала отца.
— Папочка! Милый!
Счастливая, она горячо целовала его.
— Одевайся, Шурочка… На улице поговорим! — радостно говорил Ордынцев.
И, когда они вышли из подъезда, он сказал:
— И как же я соскучился по тебе, Шурочка! И вчера не простился… И сегодня утром не видел… Ну, и уехал со службы, чтобы взглянуть на свою девочку.
Шура крепко сжимала отцовскую руку и повторяла:
— Милый… голубчик… родной мой… А я думала…
— Что ты думала?
— Что ты… не хочешь взять меня к себе… Мама вчера говорила, что ты об этом не писал ей… А ведь ты возьмешь меня… Не правда ли?
— Я не писал потому, что прежде хотел спросить тебя… хочешь ли ты жить со мной. Не будет ли тебе скучно?..
— Хочу, хочу, хочу… И мне не будет скучно. И как хорошо мы с тобой будем жить, папочка! Я за тобой ходить буду… стол твой убирать… чай разливать! — радостно говорила Шура.
Эти слова наполнили Ордынцева счастьем. Он будет не один, а с любимой девочкой, которая одна из всей семьи была с ним ласкова. И он избавит ее от дурного влияния матери и вообще от всей этой скверной атмосферы. Ордынцев об этом думал, когда решил оставить семью, но рассчитывал взять дочь попозже, когда получит обещанную стариком Гобзиным прибавку жалованья к Новому году, так как без этой прибавки у него оставалось всего пятьдесят рублей. Остальное содержание он обещал отдавать семье.
Но теперь он дожидаться не будет. Он займет денег, чтоб нанять маленькую квартирку, купить мебель и завести хозяйство.
— Я сегодня же напишу, чтоб тебя отдали мне, моя радость. Без тебя мне было бы тоскливо жить, мое солнышко.
— И мне без тебя, папочка, было бы скучно.
— И как только я найму квартиру, ты приедешь ко мне. Ведь ты хочешь ко мне, девочка? — снова радостно спрашивал Ордынцев, желая услыхать еще раз, что она хочет.
— О, папа! И как тебе не стыдно спрашивать!.. Только знаешь ли что?..
— Что, милая?
— Согласится ли мама меня отпустить?
— Согласится! — отвечал отец.