Шрифт:
Только в баре тепло.
Мне попалась хорошая книга.
Я валялся в каюте
и читал хронику странствий морских, полную удивительных описаний.
После вышел на воздух, закутавшись в куртку.
Судно шло,
подрагивая под ногами, и во тьме
не зажглось ни звезды.
Только молочная дорога растекалась за кормой.
Да справа дрожали архипелаги огней.
Штурман сказал: «Пролив Лаперуза», — и дал мне бинокль.
Я увидел гирлянды лампочек, как в праздник на московских мостах,
над мокрыми палубами шхун
и каких-то людей, ворочавших сети.
Японцы ловили кальмаров.
Южно-Сахалинск почти в пальмах — что-то такое, слабо предвещающее экзотику, есть в его облике.
Завтра четырехмоторный самолет унесет меня домой, на запад. Он уже прилетел и стоит на здешнем бетоне.
А пока машина везла меня поперек узкого острова на восток, в сторону океана.
Это было похоже на гонку. Небо провисло потемневшими, обтрепанными тучами, наползавшими из-за хребта, и мы убегали от них — мимо одиноких желтых деревьев и грустных полей, уставленных мешками с картофелем.
И ускользнули наконец, точно выехали из-под намокшего парусинового навеса.
Под светлым небом заблестел впереди подернутый желтоватыми струйками пара коричневый океан.
Тут был край земли.
Все города, деревни, вокзалы остались за спиной.
По ту сторону широкой полосы отлива, усеянной хлопьями пены, мертвыми медузами и крабами, бесились во много рядов буруны.
А еще дальше, за невидимой цепочкой последних островов, лежали неоткрытые материки и земли.
Бросив шофера с машиной и все прошлое, я побрел вдоль океана, подбирая раковины и кусочки янтаря.
Вода прибывала, заливая цепочку следов за спиной и оставляя лишь ненаписанную сторону жизни.
Так оно и было.
Но за громадным, будто всплывшим из морского песка валуном мне открылась брошенная рыбачья стоянка.
С обгоревшим в костре бревном, обрывками каната, ржавой бочкой из-под солярки. С вкопанным в берег тяжелым простым столом.
И на его широченной, поседевшей от долгой службы доске, замусоренной клочками красноватой рыбьей шкурки, глубокими и крупными буквами вырезано было рыбацким ножом женское имя. То самое, от которого я убегал через всю страну.
Домодедово — Хабаровск — Троицкое — Владивосток —
Корсаков — Южно-Сахалинск — берег Охотского моря.
Август — сентябрь 1979.
Осень 1979.
1986 (?).
В бессонную солнечную ночь заполярные города выглядят вымершими: будто кончилась жизнь на Земле.
Но в деревнях не спят.
Там я видел, как в два часа ночи кололи дрова и мальчик помогал отцу.
А с лодок ловили семгу на перегороженной туманом беззвучной реке.
Кольский полуостров.
1980-е.
Москва — Херсон.
Сентябрь 1998.
Заросли облепихи в ржавчине ягод.
Лунное каракулевое небо.
Перед крыльцом краеведческого музея подковой выстроились серые истуканы, похожие на каменных ходоков, явившихся к председателю сельсовета.
Среди них знаменитое изваяние старика с флягой на животе, занесенное в реестр мировых реликвий.
Грудь его крупно пересекла свежевыцарапанная гвоздем трехбуквенная надпись.