— What? What? What? — забормотал мистер Мизери, выставив перед собой растопыренные ладошки, щупая ими воздух и часто моргая.

— Вот, вот, вот! — выступил из хора бомжей пухломордый. — Вот я им и говорю: в гробу я видел вашего Сталина! — Видимо, найдя наконец того, кто ему поверит, бомж прошаркал к столу, сунул по локоть руку в розовый крюшон, выудил оттуда очки и протянул их мистеру Мизери.

И в этот самый момент случилось то, чего вовсе не могло быть в подобной ситуации: раздался смех — мелкий и ехидный. Смеялся тот седой, ежистый бомж, назвавшийся на свалке космонавтом. Печенкин-старший грозно глянул на него и заорал возмущенно и обиженно:

— Чего ржешь, Желудь?!

Удивительные дела того злосчастного дня продолжились в рабочем кабинете Печенкина. Картина была забавной до странности: за столом Печенкина, в кресле Печенкина сидел, развалясь, тот самый ехидный бомж, сам же Печенкин стоял напротив него посреди кабинета, сцепив за спиной руки и низко опустив голову — бедняга все еще пребывал в психологическом ступоре.

Бомж же, напротив, кейфовал. Он лениво брал стоящие на соседнем столике фотографии в дорогих рамках и бесцельно их разглядывал. На фотографиях был запечатлен Печенкин вкупе с разными знаменитостями: с Аллой Пугачевой, Саддамом Хуссейном, Майклом Джексоном, с Ельциным — в Кремле в момент вручения приза «Рыцарь российского бизнеса». Сам приз — массивный позолоченный двуглавый орел на малахитовой подставке — стоял на столе Владимира Ивановича.

— А это кто еще? — Бомж задал вопрос сам себе и сам же на него ответил — лениво и равнодушно: — А-а, папа…

То был Папа Римский. Согбенно и немощно Иоанн Павел II жал Печенкину руку, так что складывалось впечатление, будто он к этой руке прикладывается.

Владимир Иванович поднял голову и горестно пожаловался:

— Так и живу…

— «Всюду, где можно жить, можно жить хорошо» — Марк Аврелий, — успокаивающе процитировал бомж.

В дверь робко поскреблись, и в кабинет протиснулся Седой.

— Дармоеды! — заорал Печенкин не оборачиваясь, но определенно видя того, кто вошел, как будто от психического напряжения и нервных переживаний у него вдруг открылось затылочное зрение. — Секьюрити хреновы! Ты куда, Нилыч, смотрел?

— За помещение ФСБ отвечало. Они этот чертов чулан проглядели, — глухо объяснил Седой, стараясь не смотреть на сидящего в кресле шефа бомжа.

— А когда я ему, бедняге, вмазал? Мог ты меня за руку схватить?

— Не мог, Иваныч. Не имел права. Вот если б он на тебя замахнулся, тогда б…

— Ну а когда они выползли, вонючки эти, когда запели? «Ни дна ни покрышки»… Тьфу!

— Нам уже не до песни было, Иваныч, форс-мажор пошел. Фээсбэшники американцев на мушке держали, мы — фээсбэшников, а американцы — и тех и других. Не до песни было.

Седой тяжело вздохнул и переступил с ноги на ногу. Вины за собой он не видел, и Печенкин, получалось, ее не находил — он даже развел бессильно руками, но вдруг вспомнил и, повернувшись к Седому, закричал:

— А ты знаешь, что сегодня второй рулек у «мерса» моего отломали? Второй! — И вновь пожаловался бомжу: — Ты понимаешь, рульки у «мерсов» отламывают. Ну знаешь, кругленький такой на носу…

Бомж знающе кивнул.

— Кому это нужно? — горестно воскликнул Владимир Иванович.

Седой попунцовел и попятился к двери, что принесло очередную неприятность — он столкнулся с входящей в кабинет секретаршей Мариной, которая несла в поднятой руке серебряный подносик. На подносике стояла хрустальная рюмка с коньяком и хрустальное же блюдце с ломтиками лимона. Поднос загремел, как банный таз, рюмка разбилась, а блюдце упало донцем вверх.

Бомж вытянул шею и сглотнул слюну.

Ароматно и резко запахло хорошим армянским коньяком.

Отягощенный думами, Печенкин громко, но без сожаления вздохнул. Марина исчезла, а ее место занял Прибыловский. Печенкин повернул голову и посмотрел на него с тоскливой надеждой.

— Посадили — улетел — улыбался, — доложил секретарь-референт, стараясь не смотреть в сторону сидящего в кресле бомжа, хотя почему-то тянуло.

Печенкин нерешительно улыбнулся.

— Правда, головой немного дергал, — прибавил Прибыловский.

Владимир Иванович вновь помрачнел.

— Ничего не сказал? — тихо спросил он.

— Сказал! — обрадованно откликнулся секретарь-референт. — «Dostoevsky was right».

Бомж в кресле Печенкина ехидно засмеялся.

— Что? — не понял Прибыловского Печенкин.

— «Dostoevsky was right»… Ах, черт! «Достоевский был прав». Он сказал: «Достоевский был прав».

— В каком смысле? — все равно не понимал Печенкин.

Прибыловский пожал плечами.

— Русская литература пустила Россию под откос! Погодите, она еще и Америку под откос пустит! — воскликнул бомж, поднимаясь в кресле и вновь садясь.