– Зачем ты? – омертвевшими губами выговорила Моника. – Зачем ты… так?

– Мне нужно многое выяснить, так удобнее, – откинулся в кресле Кидди. – К тому же я не думал тебя обидеть. Я же не звал тебя сюда? Да и надо соответствовать произведенному впечатлению. Ведь я сволочь, и ты меня ненавидишь? Кстати, как ты нашла меня?

– Видела тебя в программе вместе со Стиаем, – прошептала Моника. – Я бывала здесь… с Михой.

– А как ты меня нашла тогда на берегу?

– Стиай сказал, что улетаешь на Луну, проболтался, что отвез тебя к морю, я отсканировала маршрут с его купе.

– Зачем ты ей сказала? – повторил вопрос Кидди.

– Что я ей сказала? – она мотала головой, словно пыталась отмахнуться, укрыться от его вопроса.

– Вспомни, – Кидди был спокоен, слишком спокоен. – За полтора месяца до моего отлета на Луну. За месяц до того, как исчезла Сиф. Ты бросила мне линию. Что ты сказала тогда?

– Я не помню, – она сжалась в комок, словно могла уменьшиться. Обхватила колени руками, выгнула спину.

– Я помню, – Кидди прикрыл глаза. – Ты радостно сообщила мне, что сидишь в китайском плавучем ресторане, любуешься на виды Парижа и разговариваешь с Сиф обо мне. Вспомнила?

Моника промолчала.

– Что ты ей сказала?

– Ничего, чего бы она не знала. Ты думаешь, для кого-то были секретом наши отношения?

Она пожала плечами, взяла со столика пузырь с соком, откусила сосок.

– Что ты ей сказала, Моника? – ледяным тоном процедил Кидди. – Что это были за слова, если она решила избавить меня от себя? Что это были за слова, если она вытащила меня к фиордам, два часа смеялась и рассказывала о какой-то ерунде, потом запрыгнула в купе и, пообещав избавить меня от страданий, направила его в скалы?

Моника закрыла глаза, потянула с колен полотенце, закуталась в него, глубоко вдохнула, криво усмехнулась.

– Надеюсь, ее смерть была мгновенной?

Кидди согнулся, стиснул колени пальцами, в секунду возненавидел и бассейн, и синее небо, и щебечущих в кустах пташек, и дом, и Монику и, больше всего, самого себя. Моника встала, согнулась над брошенной одеждой, вытащила рулончик цветной ленты, оторвала кусочек и бросила в рот.

– Уже лет девять принимаю успокоительное. Знаешь, оно странно на меня действует. Если разжую с утра, весь день хожу как в стеклянном колпаке. Такое ощущение, что отсекаю все ниточки, связывающие меня… Ни с кем уже почти не связывающие. Успокаиваюсь, но задыхаться начинаю. Дышать нечем под колпаком. Глотаю антидепрессанты – дышится легко, но начинает болеть сердце. Вот так и живу. А чиппер ничего не чувствует, представляешь? Чего они там в этой системе опекунства, не понимают, что человек, можно сказать, на ногах переносит собственную смерть? Вот так я живу! То антидепрессанты, то успокоительное, то одно, то другое.

Моника рассмеялась и показала, как она живет, то накрывая ладонью другую ладонь, то открывая ее.

– Сиф была ненастоящей, – хихикнула она после паузы.

– Это ты решила? – спросил Кидди.

– Она. – Моника вытащила изо рта разжеванную пластинку и запустила ее в кусты, заставив взлететь птиц. – Она сказала мне так: ты, Моника, настоящая.

– Это ничего не значит.

«Это ничего не значит», – повторил Кидди про себя и вдруг подумал, что его голосом говорит кто-то другой, потому что сам Кидди не может ничего говорить. Ему хочется, чтобы Моника растворилась сию секунду, чтобы он мог уйти в комнату, похожую на комнату Сиф, лечь на матрас, похожий на матрас Сиф, и грызть его зубами и ломать ногти о него.

– Значит все. – Моника принялась рассматривать свои ногти. – Каждое слово, каждый вдох что-то значит, иначе бы она не направила купе на скалы.

– Зачем ты полезла в мою жизнь?

«Какого черта не ты покончила с собой, а Сиф?»

– Я не полезла. Я была в твоей жизни. И есть. А ты в моей. Не будем говорить, в каком качестве. Разве это так важно теперь? Кто у тебя остался на Луне?

– Тебе мало Сиф?

– Мне всего мало! – процедила она сквозь зубы. – Ты дурак, Кидди. Я сумасшедшая, я это уже сама поняла, а ты дурак. Я не знаю, кто там у тебя на Луне, в тесных помещениях легче выстраивать отношения, сбежать некуда, но здесь, на Земле, ты прогадал. Отказался от меня, потерял Сиф. Господи, за что ты меня наказал? Почему я не могу жить без этого козла? Почему я ради него отказала сотням отличных парней?

– Михе ты не отказала.

– Заткнись! – Она побледнела мгновенно, сузила глаза, бросила безжалостно: – Один – один, Кидди. Сиф против Михи. Миха погиб позже, но убивать его ты стал раньше.

– Убивать? – удивился Кидди. – Беда с логикой. Ты вспомни! Я не скрою, ты чертовски красива. Ты из тех женщин, которых нельзя сравнивать с кем-то. Это бессмысленно. Но ты вспомни! Хотя бы один раз, кроме того, самого первого, когда я пригласил тебя на танец на вечеринке, хотя бы один раз я искал с тобой встречи? Хотя бы единожды я просил тебя о свидании? Назови хотя бы миг, когда я требовал, просил, ждал от тебя близости!

– Все верно, – Моника потерла виски, распустила мокрые волосы между пальцами. – Ты невинное дитя, развращенное мерзкой, настырной бабой.

– Я этого даже и не думал. И не говорил.

– Говорил ты другое, – Моника задумалась. – Я ведь не хотела тебе мешать. Когда Миха потащил тебя к Биллу, я чувствовала, что произойдет непоправимое. На самом деле Стиай все затеял. Он еще сказал как-то Михе, что есть одна девчонка, на которую он, Стиай, положил глаз, но она ни на кого не смотрит. Ни на кого не смотрит, но мозги отбивает у каждого. Не пора ли, сказал Стиай Михе, нашего Кидди пристроить? Она, конечно, на него не клюнет, но, может, парня из его самомнения выковырнет? Кто его знает, вдруг окрутит красавчика? Михе только того и надо было. Он же слепым не был никогда, правда, думал, что ты бегаешь от меня, а не пользуешься мною время от времени. Размечтался, что ты обо мне забудешь вовсе, и меня это охладит. Ага, если бы ты помнил обо мне… Ты ведь и правда избегал меня, я знаю. А Стиай и думать не мог, что и она на тебя внимание обратит. Билл не вылезал со своего берега, а Сиф иногда появлялась в офисе корпорации, от нее там что-то зависело. Или она просто представляла интересы папаши, не знаю. Стиай всем объявлял, что это та самая девушка, которую он искал всю жизнь. Он отсеивал всех возможных претендентов на ее руку сразу. А она только посмеивалась. Она умела посмеиваться. Это редкое качество – выходить сухой из воды. К ней не прилипало ничего. Если бы кто-то в лицо обложил ее грязной бранью, неважно за что, хотя бы из мести, из-за ее равнодушия к любым ухаживаниям, к ней бы ничего не прилипло. Она бы даже не обиделась, уверяю тебя. Вся эта брань повисла бы на устах бранящегося. Ее бы не зацепило ничего.