Римкины родители были к тому времени уже несколько лет в разводе. На собрания ходили строго по очереди. И только по тому, с чем и как они подходили (мама: хотя я вкладываю в нее, кажется, больше, чем могу!.. папа: хотя я уже оплачиваю Римме одного педагога…), чувствовалось, с какой энергией каждый перетягивает ее на свою сторону. А девчонка горячая, справедливая, в их доводах вконец заблудившаяся, сначала ела как не в себя, потом спохватилась, есть прекратила вовсе, стала падать в голодные обмороки. Тулилась то к матери, то к отцу. В конце концов переехала к бабушке. Поступать в институт не стала, решив так наказать родителей, “столько в нее вложивших”. Бабушку обожала. А старушку гнул в кочергу жесточайший радикулит. И Римма сделалась массажисткой – теперь процветающей. Родила “для себя”, вышла замуж за хорошего парня, русского из Ташкента, электрика, опять родила. Где-то под Серпуховом купили дом, завели козу, подумывают о лошадке – дети просят лошадку. На хозяйстве главным образом муж, Римма мотается по клиентам. С год назад заезжала – просто кустодиевская красавица. А толстуха невероятная, оттого что нарушила себе обмен еще в школе…

– Валерия Игоревна, а, Валерия Игоревна. Вы почему мне пару тогда поставили – за “Мой внутренний мир”?

– Так если ты, моя милая, только к девятому классу выписалась. А в шестом – очепятка на очепятке.

Пухлыми ручками всплеснула:

– О-о-о! А я до чего убивалась, что вам мой внутренний мир не понравился. Вот поверите? Кошку во дворе поймала, притиснула – думаю, пусть царапает. Лучше это терпеть, чем такое непонимание! Я душу Валерии Игоревне открыла, а она в нее двойкой! – И хохочет. – А помните, какая я в школу тогда пришла – вся в зеленке. И вы еще сказали: в роли джунглей Римма Воротникова, теперь нам и декораций не надо! Неужели не помните? Мы тогда “Маугли” ставили. Я хотела опять обидеться, а потом передумала. Я дико стремилась в этом спектакле играть.

А какое же это ее шестиклассное сочинение было чудесное: “Внутренний мир – это то, что я чувствую: любовь к живому, и не слишком много делать плохого. И чтобы я слышала себя внутри”.

И чтобы я слышала себя внутри… Шестиклассные – они бывают даже мудрей себя старшеклассных.

И вот: я танцую с планшетником и вижу Вячека, но мы не смотрим в глаза друг другу, скайп ведь устроен так, что смотришь немного поверх… И эта невстреча глаз, а все-таки встреча лиц, их выражений, реакций, оценок – спустя столько лет – нет, есть в этом что-то безумное! Нет – есть, снова антонимы! Ну и что? Я всегда все за ним повторяю. Я слишком рано его увидела – в неполных семнадцать… И всё – импритинг! – запечатление произошло.

Ну вот что за глупости ты себе сейчас говоришь? Бери с собой трубку и быстро под душ. Обе трубки. Время пошло.

Тепло, холодно, горячо. Горячо – это то, что тебе сейчас надо.

Есть один замечательный психологический практикум – иногда помогает. Только надо, конечно, писать… Ну ничего, попробуем вслух. Первый шаг: оглядеться, быстро выбрать предмет. Но что же здесь выбрать? Наверно, стиралку. Итак, я – машина для стирки белья. Вслух, Лера, вслух, перекрикивая воду:

– Я белая! У меня есть дверца, она же иллюминатор! Но море – внутри меня! Штормящее, пенное. Сначала грязное, а потом чище и чище… Когда-то оно порождало жизнь. В нем перепутывалось мужское и женское, лифчики, трусики и трусы… Это был вихрь такой головокружительной силы… И когда в нем вдруг оказались пеленки и ползунки, я нисколько не удивилась!

Теперь надо придумать правильные вопросы. Конечно, лучше, когда вопросы задает кто-то другой. Ну ничего. Попробуем сами. Вслух, Опёнкина, и погромче:

– А скажи мне, машинка, что тебя радует в жизни больше всего…

Опять телефон. Я не могу говорить под душем. Но я должна… Но я не хочу. Надо выключить воду…

– Але! Да… Але! Я не слышу. Вячек, я, правда, тебя не слышу. Но если ты меня слышишь, пожалуйста. Мне нужно закончить одно упражнение. Оно мне помогает, когда хреново… А мне сейчас довольно-таки хреново… Ты меня слышишь? Але!

Гудки. А если это Шамиль? Или Филипп? Ну уж Филипп сейчас точно не позвонит… До чего же хреново! Я машинка, я белая, во мне живет море. Больше всего я люблю стирать тюль…

Позвонил. Благодарю тебя, Господи.

– Але! Ты слышишь?

– Я слышу. Я и раньше тебя слышал. Ты же сказала сначала, что всё ничего…

(Голос теперь человеческий.)

– Вячек, но понимаешь… я же всего тебе не могу рассказать… А ты просто мне помоги. Вопросами! Я – стиральная машина. Я стою в ванной.

– А! Это то ли по Эрику Берну… То ли у кого-то из его эпигонов. Транзактный анализ…

– Спрашивай меня, пожалуйста. Я – машинка “Атлант”. Ты должен ее… меня помнить.

– Помню, да. Сейчас я несколько перемещусь. Сейчас.

(Идет. Как будто по лестнице. У него большой дом? Мне, стиралке, не должно быть до этого дела.)

– Эй, Атлант, меня слышно?

– Да, хорошо.

– Расскажи, что ты видишь вокруг?

– Вижу розоватый кафель, его бы помыть! Вижу штору, за ней сейчас женщина, она почему-то кутает себя в полотенце…

– Расскажи, как проходит твой день, обычный день.

– Мой день… Если это будни, во мне что-нибудь да лежит. Потом к нему и еще что-нибудь прибавляется. И я чувствую от этого растущую тяжесть.

– Эта тяжесть тебе приятна?

– М-м-м… Не уверена. Меня гнетет неподвижность. И то, что я никогда не знаю, как долго она продлится…

– Ты желала бы эту ситуацию изменить?

– Да!

(Зачем я это сказала? Что я делаю? Я хочу с ним говорить!)

– Опиши состояние, к которому ты стремишься.