С ахами и охами они уселись на оттоманки и принялись лузгать фисташки с дынными семечками; шелуху бросали в жаровню, успевая приголубить с полдюжины ребятишек. Айсе схватила Филотею и так крепко сжала в объятиях, что та поморщилась.

— Какая же ты замарашка, мой тюльпанчик! — ласково ворчала Айсе, пальцем грубовато стирая грязь с лица девочки.

— Всюду ей нужно сунуться! — сказала Поликсена. — Никакого от нее покою!

— Она у нас красавица. В жизни не видела такого прелестного ребенка, честно!

— Кругом так говорят. Вся в мать. — Поликсена с притворным самодовольством стала прихорашиваться.

Айсе рассмеялась и погладила руку подруги.

— Конечно, так оно и есть, — сказала она и возобновила нежную атаку на девочку. — Уж такая прелесть, уж такая миленькая, прям затискать хочется!

— Перестань, — сказала Поликсена. — Она и так задается — стоит и любуется собой в луже. Господи, а что будет, когда до зеркала подрастет?

— Говорят, маленький Ибрагим в нас влюблен? — Айсе ущипнула Филотею за щеку. — У крошки принцессы есть воздыхатель!

— Бедняга, совсем голову потерял! Ходит за ней верной тенью.

— Как мило! Может, и поженятся.

Кашель из темного угла уведомил, что несокрушимый прадед Поликсены Сократ с его неизменным ходом мысли пребывает на своем всегдашнем месте.

— Ну, все, — шепнула Поликсена. — Сейчас старый хрыч опять задвинет речугу.

— Знаете, мне девяносто четыре года, — надтреснутым, дребезжащим голосом сказал старик, перебирая четки.

— А, дедушка! — Айсе подошла и почтительно чмокнула его в холодную пергаментную руку. — Девяносто четыре года! Надо же!

— У меня двенадцать детей.

— Ох, дедушка Сократ! Подумать только!

— Шестьдесят внуков.

— Неужели? Вот это да!

— Еще сто двадцать правнуков.

— Ой, дедушка!

— И даже двадцать праправнуков.

Поликсена, улыбаясь, подтолкнула Айсе и шепнула:

— Вот сейчас!

Старик подался вперед:

— И знаете что?

— Что, дедушка? — послушно спросила Айсе.

Старик ангельски улыбнулся, передернул плечами и заявил:

— Все они говно!

Айсе с Поликсеной рассмеялись, а старик просто лучился довольством — рот в колючей седой щетине разъехался чуть ли не до ушей с отвислыми мочками. Дед поднял трясущийся палец с намотанными четками и ткнул в Поликсену:

— Она думает, я шучу.

С этими словами он вернулся в свой сумеречный мир с бесконечно повторяющимися воспоминаниями.

— Старый хрыч! — пробурчала Поликсена. Ее слегка смутила новая концовка речи, прозвучавшая впервые.

С улицы донеслась очень громкая и невероятно заливистая птичья трель, совершенно невозможная для пернатых. Айсе удивленно вскинула брови. Поликсена махнула рукой, звякнув соскользнувшими с запястья браслетами:

— Опять Мехметчик с Каратавуком вызывают друг друга свистульками.

— Вот уж парочка! — воскликнула Айсе. — Мехметчик повсюду носится в красной рубашонке, будто он малиновка, а Каратавук в черной изображает дрозда. Непременно кто-нибудь грохнется со своей свистулькой и распрощается с зубами.

— Без зубов оно и проще, — заметила Поликсена. — Пусть хоть все вышибут, лишь бы угомонились.

— С другой стороны, — задумчиво продолжила Айсе, — когда ж еще побеситься, как не в детстве?

— Как там прелюбодейка? — спросила вдруг Поликсена. — Скоро ты с ней развяжешься? По-моему, ты просто святая. Чего с ней делать-то?

— Для нее только одно место, — ответила Айсе. — Но, боюсь, она этого еще не поняла.

— Вот уж судьба! Но по заслугам.

— Она не такая уж плохая, — вступилась Айсе.

— Не плохая! После того, что натворила?

— Я хочу сказать, в ней нет злобы. Все равно, у нее теперь одна дорога, и жутко, как подумаю, что сказать об этом придется мне.

— Может, все-таки сама дотумкает? — поджав губы, предположила Поликсена.

— Иншалла, — с надеждой сказала Айсе. — Слушай, выручишь меня? Окажи небольшую услугу.

— Я не стану приглядывать за шлюхой, если ты об этом. Не дотронусь до нее, и не проси!