Оттоманское правительство срочно замиряется с Италией; из Африки Мустафе приходится возвращаться домой через Италию, Австрию, Венгрию и Румынию. В Вене австрийские врачи лечат его больной глаз. Монастир пал перед сербами. На египетской границе, еще в начале одиссеи к дому, английский офицер узнает Мустафу:

— Я вас знаю. Вы Мустафа Кемаль. В этой чертовой стране можете идти куда вам угодно.

Когда поспевал урожай, первый плод всегда отдавали соседу, и вот после нашей с Ибрагимом помолвки его родные стали дарить что-нибудь нам, а мы — им, и, к счастью, с подарком часто отправляли Ибрагима, а я подгадывала, чтобы перехватить его по дороге и повидаться. Вот так мы виделись, когда пекли хлеб из новой пшеницы, и в день святого Теодора, когда Ибрагим принес локму [52] , и на Воздвижение, когда мы разговелись вином, оливками и кутьей.

Так мы увиделись и в Чистый четверг, когда некоторые мусульмане попросили отнести в церковь дрожжи, соль, яйца и хлеб, потому что сын Марии Иисус и сама Мария — они оба для всех, не только для нас, и мы положили еду перед иконой, и отец Христофор ее освятил, а потом все опять отнесли домой: соль бросили в кладовки, дрожжи положили с закваской, яйца разложили у икон до Пасхи, съели по кусочку хлеба, а что осталось — разделили на ломтики и спрятали, если вдруг понадобится скушать во здравие заболевшей скотины. И каждый раз мы виделись с Ибрагимом.

Помню, однажды он доказал, как велика его любовь. Было три часа ночи, мы собирались на пасхальную службу, по городу ходил глашатай и всех будил стуком в дверь, а мы помолились Иисусу и в темноте пошли в церковь, и тут я заметила краем глаза, как в тени миндаля что-то шевельнулось. Это Ибрагим, хоть и мусульманин, встал по холоду в три часа на Воскресение Христово, чтобы хоть одним глазком увидеть меня. Вот как сильно он меня любил.

В общем, я благодарна Богу, что установил столько праздников и обязанностей, из-за них я любимого часто видела.

Однажды вечером, потягивая кальян под звуки лютни, Рустэм-бей раскинулся на подушках в мужской половине дома. На оттоманке, свернувшись калачиком и укрыв нос хвостом, посапывала Памук, в жаровне тлели угли, наполняя комнату теплом и нежным ладанным ароматом чесночной шелухи, которую время от времени подбрасывала Лейла. Филотею отпустили домой, когда за ней забежала Дросула. В доме провели уборку, поскольку была среда, а в этот день, как говорила Лейла, всегда убирают в гареме Султана. В мягком свете масляных ламп искристо сияла медь. Лейла-ханым пела по-гречески о моряке, который молит Панагию спасти его в шторме, обещая серебряный оклад на икону, и Рустэм-бей, не понимавший ни слова, вновь подивился, сколько песен на двух языках знает его любовница и где им выучилась. В музыке что-то не заладилось, и Лейла, нахмурившись, смолкла.

— Что случилось? — спросил Рустэм-бей.

— Новый медиатор, — ответила Лейла. — Старый истончился, а этот, хоть тоже из вишни, толстоват, звук не такой. Надо бы подточить.

— Ну так подточи, моя куропаточка. — Рустэм-бей благодушно выпустил клуб сладко пахнущего дыма.

Лейла отправилась на кухню и принялась осторожно обстругивать медиатор, держа нож под прямым углом, чтобы лезвие не срезало, а скоблило дерево. Рустэм-бей слышал глухое звяканье браслетов о разделочную доску. Он думал о том, как счастлив, но что-то неоспоримо тревожило душу.

Вернувшись, Лейла опробовала медиатор, потом отложила инструмент и лукаво взглянула на любовника:

— Ни за что не догадаешься, какие идут разговоры.

Рустэм-бей безмолвно приподнял бровь.

— Говорят, ты плохой хозяин, раз не бьешь меня. Женщины в бане судачили: дескать, у меня нет синяков.

Рустэма это позабавило.

— У нас ходит поговорка: женщина подобна оливе, которая лучше плодоносит, если ее хорошенько поколотить.

— Правда? Никогда не слышала, чтобы кто-нибудь лупил оливу.

— Я тоже. Если б кто-то стал бить оливу, его бы сочли сумасшедшим.

Лейла на четвереньках перебралась к Рустэму и устроилась на подушках, положив затылок ему на колени. Потом подняла руку и обняла его за шею.

— Поцелуй меня, мой лев, — попросила она.

Рустэм-бей потянулся к ней, но на полдороги замер.

— Не могу. Либо я растолстел, либо совсем негибкий.

— Почему ты меня не бьешь?

— Не хочется. А то, наверное, побил бы. И потом, не за что.

— Некоторые мужчины бьют жен по пятницам, чтоб хорошо себя вели, — поддразнила Лейла.

— Отсталые люди, — буркнул Рустэм-бей. — Это пережитки. Думаешь, во Франции или еще где в современных странах мужчины бьют женщин? Хочешь, чтобы тебя побили? Считаешь, пойдет на пользу?

Лейла съежилась, в нарочитом ужасе закатив глаза:

— Конечно, нет. Просто забавно. Я бы убежала, если б ты меня побил.

— Вот еще нужда была!

— Значит, ты меня не любишь?