Определив, что степень тупости конвойных весьма высока, Рустэм-бей сказал:

— Этих женщин трогать нельзя. Они уже заняты.

— Заняты, эфенди? — переспросил один конвойный.

— Да. Все согласовано, их забрали по ошибке. Они мои, я приехал за ними. — Рустэм-бей взглянул на девочек, мысленно умоляя их молчать.

Конвоиры в замешательстве переглянулись.

— Одна должна стать моей женой, две другие обручены с моими братьями, — твердо сказал Рустэм-бей.

— Три брата берут в жены неверных? — спросил другой конвоир. — Да еще сестричек?

— Выйдя замуж, они станут мусульманками, — заявил Рустэм-бей.

— Этой всего лет десять, — сказал первый конвоир, показывая на Сосси. — Какая из нее жена?

— Раз годится для изнасилования, то и в жены подойдет, — ответил Рустэм-бей. — Вы едва не надругались над моей нареченной и невестами моих братьев. — Он приподнял пистолет. — Вам известно, чем карается изнасилование. А я хорошо знаком с губернатором. Скажите спасибо, что избавил вас от преступления и последующего наказания.

Конвоиры прикинули: кажется, мужик и впрямь знает губернатора и вполне сможет устроить им забивание камнями. К тому же появление аги и возникшая перепалка напрочь остудили их садистский раж, сбив весь настрой.

По лицам конвоиров Рустэм-бей понял, что победил, и властно приказал:

— Возвращайтесь к своим! — И обратился к девочкам: — Оставайтесь здесь, пока я не вернусь.

В сопровождении растерянных, насупившихся конвойных он подъехал к толпе, взглядом отыскал Левона и поманил. Нагнувшись с седла, Рустэм-бей прошептал:

— Я спас твоих дочерей. Но всех спасти не могу.

— Сберегите их, Рустэм-бейэфенди, — сквозь слезы попросил Левон, целуя его руку.

— Честью клянусь, — ответил Рустэм-бей.

К вечеру измученный и пропыленный ага добрался до города. Его все еще потряхивало от своего немыслимого героизма. Он не мог забыть найденные на дороге трупы забитых насмерть стариков, которых знал с детства. Несчастные девочки быстро обессилели; пришлось усадить их рядком на изможденную лошадь. Дома Рустэм-бей отправил сестер на женскую половину, а сам обиходил лошадь, ибо останки всех его конюхов уже давно разлагались в сырой земле русского фронта.

Благородно преодолев первоначальную ревность и подозрения насчет мотивов аги, Лейла-ханым вымыла и надушила сестер, переодела в новое и заставила немного поесть. До поздней ночи она под аккомпанемент лютни грустно пела полузабытые греческие колыбельные, а перепуганные девочки жались друг к другу и дрожали.

Нермин всполошилась — вдруг теперь сыновья не вернутся? Дни шли, тревога все разрасталась, и она, не выдержав, решила повидать подругу.

На задах дома Поликсена ломала хворост для жаровни. Она уловила смущение гостьи, постеснявшейся сразу обращаться с просьбой. Та не знала, куда девать глаза, и крутила в руках горшочек, засовывая в него пальцы. По горшочку-то Поликсена и догадалась, зачем пришла Нермин, но немного помучила ее и лишь потом сказала:

— Да говори же, чего тебе надо! Ну, в чем дело?

— Ох, Поликсена! — решилась Нермин. — Я доела оливки, что ты дала мне на счастье. Съедала по одной в день, как ты велела, все было хорошо, но вот съела последнюю, и теперь боюсь, что удача сгинет и сыновья не вернутся. Ужасно неловко, в жизни бы не попросила, но… нет ли у тебя еще? Мне неймется. И вот, возвращаю Искандеров горшочек, как ты просила.

Поликсена рассмеялась:

— И это все?

Она вошла в дом, доверху насыпала горшочек оливками и, отдавая его подруге, сказала:

— Как христиан забрали в трудовые батальоны, от Мехметчика ни весточки.

У Нермин набежали слезы.

— Счастливых оливок хватит нам обеим?

— Молись о хорошем урожае, — ответила Поликсена.

Женщины обнялись, и Нермин пошла домой. На ходу она съела по оливке за каждый пропущенный день.

Энвер-паша, молодой, респектабельный, красивый и энергичный муж племянницы Султана, с наполеоновским размахом замышляет явные провалы. Мустафа Кемаль уже притормозил исполнение одного безумнейшего плана — послать через Персию в Индию три полка и взбунтовать тамошних мусульман. С той же целью Энвер направляет в Афганистан человека, абсолютно не сведущего в организации мятежей, и тот возвращается, щедро одарив золотом афганских военачальников, которые затем таинственно исчезают.