Оба собеседника непроизвольно посмотрели на экран, где пока еще живой что-то говорил осужденный Иванов-Калюжный, и жить он будет совсем недолго. Ему надо было подменить умершего перед ним Ведьмакина, и смерть Ведьмакина отсрочила смерть самого Калюжного, такой вот вышел ему счастливый билет, хотя он сам об этом даже не догадывался.

– Выключи, хватит.

Погас экран телевизора.

– А мужика этого долго гоняли, – будто с упреком произнес один из мужчин.

– Какого? Корнышева?

– Да, так, кажется, его фамилия.

– Ушлый оказался. Подготовка хорошая. Мы его выводили на закладки, а он все время кого-то другого вместо себя подставлял. Пришлось делать персональную закладку, для него лично. Там он и спекся.

– М-да, люди гибнут за металл, – сказал мужчина, поднялся из кресла, подошел к окну и долго смотрел на переливающуюся огнями Эйфелеву башню. – Но это с гарантией? – неожиданно спросил он, не оборачиваясь.

– Что именно?

– Больше неприятностей у нас не будет?

– Все, кто посвящен в подробности, – те с нами в доле. А чужаки… Справимся, если полезут.

– Когда я был маленький, – вдруг сказал человек у окна, глядя на залитый огнями Париж, – у меня была одна-единственная рубашка. В ней я ходил в школу. А рубашка эта досталась мне от старшей сестры. Девичья была рубашка, и надо мной в классе смеялись, а никуда не денешься. Мать работала уборщицей, получала восемьдесят рублей, из них двадцать отдавали за комнату, а на оставшиеся шестьдесят жили месяц втроем.

Он замолчал и долго ничего не говорил, будто пребывая где-то далеко, в своем бесконфетно-печальном детстве. Встрепенулся:

– О чем я говорил?

– О рубашке.

– Нет, на самом деле я про другое. Я про то, что я любого на куски порву, кто за моими деньгами придет.

– Теперь долго не придут. Некому.