– Значит, вы определяете продолжительность беседы? Я не имею никакого отношения к этому?

Дверь приоткрылась, и в кабинет заглянул человек в белом халате.

– Заходи, – сказал Родионов. – Мы уже закончили.

Баклагов встал со стула и молча вышел.

– Выручил ты меня, – сказал Родионов человеку в белом халате. – Такой больной попался – почемучка. Не отвяжешься.

– Что у него?

– Похоже, шизофрения.

– А-а, тогда понятно. Философствовать может сколько угодно. Ты гони его – и все дела.

– Для этого ему надо сказать, что он болен и что у меня таких, как он, полсотни.

– Вот и скажи.

– Не могу, – покачал головой Родионов. – Я смотрю ему в глаза – и не могу.

– А ты не смотри. Псих – он и есть псих, как говорит мой сынишка. И разговор с ним должен быть соответствующий.

Свет в палате погасили. Баклагов лежал на спине, вспоминая происшедшее с ним за последние дни. Коля на своей койке ворочался, и в его дыхании чувствовалось что-то нехорошее.

– Толя! – шепотом позвал он.

– Ты меня зовешь? – встрепенулся Баклагов.

– Тебя. – Коля придвинулся поближе. – Я вот что хочу тебе сказать. Я все равно повешусь.

– А жена?

– А что жена?

– Она останется одна?

– Одна. Она дура, Толик.

– Сколько ты с ней прожил?

– Двадцать пять. Нет, погоди… Двадцать шесть.

– С дурой прожил?

– С дурой.

– Так ты сам, значит, дурак, раз жил столько с дурой.

– Наверное, так, – согласился Коля.

– Может, лучше просто развестись?

– А дальше жить как? Жизнь-то не переделаешь теперь.

– Там нет ничего. Только мрак и черви.

– Это ты о чем?

– О смерти.

– Так и здесь то же самое, – сказал Коля. – Какая же разница?

– Здесь ты можешь хоть что-то предпринять, а там от тебя уже ничто не зависит.

– Не хочу я уже ничего. Совсем ничего.

– Мне зачем сказал об этом?

– Не знаю. Подумал, что должен об этом кому-то сказать. А ты мне самая близкая душа получаешься.

– А твой брат, Толик?

– Он вечно меня поучает, как жить. С ним я не могу об этом говорить.

– Я тоже однажды хотел на себя руки наложить, – сказал Баклагов. – Залез в трансформаторную будку и начал хвататься за все железяки подряд – все ждал, пока меня током убьет.

– Ну и как?

– Там, оказывается, электричества не было.

– Почему?

– Авария какая-то произошла, и они к тому времени уже сутки как без света сидели.

Коля рассмеялся в темноте.

– Без света, – сказал он, смеясь. – Сутки. Ну и ну.

Через минуту он затих, и больше они в ту ночь не разговаривали.

Жена пришла к Коле утром следующего дня. Баклагов, прогуливаясь между деревьями, видел их сидящими на лавочке. Падал мелкий снежок, и Баклагов иногда запрокидывал голову. Снежинки падали ему на лицо и медленно таяли. Баклагов блаженно улыбался и закрывал глаза. Иногда он пытался о чем-нибудь думать, но мысли внезапно обрывались, и он не мог вспомнить, о чем они были. Он не сердился, а только тер ладонью лоб и качал головой, усмехаясь. Коля присоединился к нему через час.

– Снег, – сказал Коля. – Ты любишь снегопад?

– Люблю, – кивнул Баклагов.

– Когда я был маленький, у нас такие снегопады были. – Коля мечтательно улыбнулся. – Мы с братом один раз пошли в лес, а там береза стоит, и снег вокруг нее вроде как оттаял. Вот ствол, а вокруг него сантиметра на три – нет снега. Вроде как ствол в шахту опущен. Мы заглянули туда – мама родная! – а до земли метра три! Вот сколько снега!

– И вы не проваливались? – с сомнением спросил Баклагов.

– Проваливались, но только по пояс. И снег такой, знаешь, чистый.

– Да, – сказал Баклагов. – Здорово. Это жена к тебе приходила?

– Жена, – кивнул Коля. – Фрукты принесла.

Ветка дерева вздрогнула над их головами, осыпая их снегом.

– Послушай, – сказал Коля, поеживаясь, – а почему ты меня вчера не стал отговаривать, когда я сказал, что повешусь?

– Почему я должен тебя отговаривать? Ты такой же человек, как и я, и волен сам решать, что тебе делать.