Мы еще посетим всем скопом Тракай с замком Витаутаса посреди озера и синагогой караимов, тайна выживания которых при нацистской оккупации и по сей день витает над этим местом. Затем поедем в Каунас (бывшее Ковно), музей чертей (воистину их было слишком много для такого небольшого государства), Девятый форт и рядом с ним опять поле братских могил расстрелянных евреев. Редактор журнала «Нямунас» Дрилинга устроит нам «на посошок».

Затем группами разъедемся по Литве. Я попаду в Сартай, край лечащих забвенной тишиной зарасайских озер.

Город Дусятос встретит нас оглушительным оркестром пожарников, каски которых сияют почище медных труб. Рядом с худым, как жердь, человеком, отчаянно колотящим в огромный барабан, стоит председатель горсовета, соревнуясь брюхом с барабаном, его поддерживает под руку неожиданно стройная, с испуганным лицом жена. Тут же закатывают для нас бесконечный пир на дармовщинку, но мы-то уже давно спим, а они напропалую гуляют до утра, носятся на моторках по озеру, ловят рыбу, жарят, выволакивают нас на рассвете, осоловелых, из постелей, опять сажают за столы, на которых ранний праздничный ужин, не прерываясь, переходит в завтрак. Начинаешь понимать, как пьянка может стать формой жизни, если, только пробудившись, видишь бутылку и стакан, вкрадчиво-напористый взгляд уже клюнувшего соседа: будешь сопротивляться, он, как детский врач, спасающий жизнь ребенка, просто силой вольет в тебя зелье.

Таков этот год 1968-й. Страна «до самых до окраин» все еще просыпается с дикой головной болью, все еще не может прийти в себя после самой длительной в человеческой истории Варфоломеевской ночи – с поздних тридцатых до ранних пятидесятых, когда систематически уничтожались те, на лбу, языке, родословной которых был знак проклятия – остатки независимости, ума, достоинства, знаки неугодной нации или отвергнутого угодничества. Дело пахло миллионами трупов, всплывшими на поверхность этих лет или вмерзшими в вечную мерзлоту еще одним катаклизмом, содеянным руками людей. Две Катастрофы, одна за другой – первая в Восточной Европе, главным образом в Польше и Литве, вторая – в Сибири после смерти Сталина, качались над гиблой беспамятной поверхностью XX столетия, их черные тени ощущались за каждой мыслью, стремлением, душевным движением оставшихся в живых. Намеренное забвение стало знамением этого столетия, парализовав миллионы страхом. «Папа, как ты мог ничего не знать?» – тихий голос подросшего поколения громом отдавался в ушах. А он, папа, знал, но страх сместил его нравственную структуру, сделал глухим, слепым и немым. Эпоха, в которую корифей-недоучка открывал законы языкознания, грозя вырвать язык тем, кто с ним не согласен, хоть и дымилась в развалинах, обрывочных, как дурное сновидение, все еще угрожающе дышала в затылок. Люди выползали из всех щелей, вышибленные шаровой молнией событий, табунились, делая вид, что гуляют, боясь того, что нечего бояться. Пьянство и сплошное наблевательство были отчаянной реакцией на внезапное обнажение клоаки Истории.

В день отлета из Вильнюса устроили в зале аэропорта для именитых гостей отвальную. Ящики коньяка и водки извлекались из-под стола. С раннего утра уже под хмельком, все поглядывали на стол, как стая хищников на будущую жертву. Были здесь незнакомые мужики и девицы, но даже знакомые лица писателей были неузнаваемы: они как бы набрякли томительной страстью нетерпения, глаза оживленно поблескивали. В разговоре никто не жестикулировал, а все потирали руки в предвкушении. Приближались минуты не столько расставания, сколько истинного братства. Помню, все безмолвно похлопывали меня по плечу, сажали, предупредительно подвинув стул, наливали, чокались, глотали – «на брудершафт», «на посошок», «по маленькой», «на одном духу».

Страсть к даровой выпивке одолевала возможности организма.

Уже стоя у трапа, отъезжающие целовались друг с другом, не узнавая, путая улетающих с остающимися, и тут же начинали драться.

В полупустом, старом, трясущемся, как колымага, среди облаков самолете Ил-18, в разболтанных креслах со стертыми и местами облезлыми багрово-красными чехлами спали мертвецки пьяным сном уважаемые деятели пера, и скудный ацетиленовый свет падал на их синюшные лица. В кондиционированном воздухе пахло клопами.

Надвигался август. Опять навалилась тоска. Жизнь насквозь пронизана сюрреализмом: Союз писателей Молдавии прикреплен к поликлинике комитета госбезопасности: литераторы смешиваются с сексотами в очередь к невропатологу, говорливой Агнессе Францевне. Вижу на ее столе стопку лечебных карточек с надписями «сексот». Спрашиваю, что это. Охотно разъясняет, ибо ей вообще нравится беседовать с писателями: сокращенно «секретный сотрудник». Кто бы мог подумать. Уверен был: собачья кличка.

В августовской ночи тлеют волчьи цепочки фонарей по краю Котовского шоссе. Недалеко от нашего дома, во дворе дорожного управления, раскинули призывной пункт: всю ночь ходят между домами, выкликают имена, стучат в двери квартир, вручают повестки: в течение получаса собраться с вещичками на выход. На душе омерзительно: неужели войдут в Прагу? Ранним утром иду становиться в очередь за молоком. Какая-то женщина, извлекая из сумки пустые бутылки из-под кефира, говорит мельком: «Вошли ночью...».

Сладок сон за миг до катастрофы.

Через тридцать три года, треть века, в ином тысячелетии, делегация ивритских писателей наносит ответный визит в Литву по приглашению Союза писателей литовских. Пересадка в Копенгагене. Всего один час полета по прямой линии через Балтийское море отделяет страну Данию, где спасали своих евреев, от другой страны, Литвы, где их убивали еще до прихода нацистов. Прилетаем в ночь. Аэропорт пуст. Зажглись огни с приземлением нашего самолета.

Вот уже и двадцатое столетие, несмотря на отчаянные попытки застолбить заглавными буквами войны, катастрофы, великие открытия и еще более великие (по масштабу) убийства, целиком ушло в мелкий шрифт.

Везут нас в гостиницу «Тилто». В ночном пустынном городе с редкими прохожими осваиваем окружающее пространство с набережной над рекой Нерис на севере, зданием театра оперы и балета в парке на востоке. По улице Тилто выходим на запад, к огромному собору в парке, уходящем вдаль, над которым высится подсвеченная огнями башня Гедимина. Просыпаюсь совсем рано, обливаясь потом, погруженный в неимоверную духоту. Оказывается, солнце восходит впрямую над окном моего номера. Завтракаем в кафе гостиницы, расположенном в цоколе здания. За треть века меню не изменилось ни на йоту: яичница, блинчики со сметаной и кофе. У входа нас ждет черная «Волга». Сопровождает нас молодой поэт иного, нового поколения Алишанка – высокий, худощавый, светловолосый парень, великолепно говорящий по-английски. Ведет себя с ненавязчивым достоинством хозяина, принимающего гостей.