Вскоре он встал и ушел к обрыву.

— Ты чего это там делаешь? — окликнул Савушкин Леню,

— А так, смотрю...

Иван Савельевич неторопливым шагом подошел к нему.

— Поглядите вон на ту высокую гору, — сказал Леня. — Видите?

Над самым высоким хребтом Жигулей, едва не задевая зубчатые верхушки черных сосен, висела крупная звезда с неярким, остывающим светом.

— Видите? — опять нетерпеливо спросил Леня.

— А чего там? — переспросил мальчика Савушкин, поведя плечом. — Звездочка горит.

— Да нет же, это огонь на буровой! — улыбаясь, сказал Леня. — Чтобы ночью самолеты на вышку не наткнулись, фонарь на ней зажигают. Я тоже только сейчас догадался. Думаю — а ведь это фонарь светится!

Леня помолчал, потом заговорил снова:

— Смотрю на огонек и знаете, о чем думаю? А что, если отец, думаю, сейчас там? Может быть, и он наш сигнал увидит, правда? С этой горы далеко все вокруг видно.

— А ты сам не был на горе?

— Был. Я летом лазил на гору. Дух захватывает, когда по тропинке лезешь ущельем. Сорвешься вниз — косточек не соберешь. Отец говорит, это самая трудная буровая во всем промысле. Бурильщики даже там и живут, на своем «Памире». Это они так гору зовут. — Мальчик негромко засмеялся. — В бригаде есть бурильщик Ибрагим Шакурзянов. Веселый такой и сильный. Всегда песни поет! Интересные. Сам сочиняет. Стоит у лебедки и поет себе:

Аи-эй, гора высокая Жигули, 

Бурить тебя будем, бурить. 

Нефти надо много пятилетке:

Море бензина, реки мазута! 

Ибрагим добудет много нефти, 

Ай-эй, много нефти...

А дальше не помню. Очень длинная песня.

Савушкин наступил на белевший под ногами камешек и вдавил его в песок.

— Ты, Леня, кем же собираешься быть? Или еще не думал об этом?

— Как же, думаю. Вот даже сегодня думал... Когда геологом хочется быть, как отец, а когда еще кем-нибудь...

Леня смутился и умолк.

— Мне хочется много-много знать, — задумчиво проговорил он и, опять помолчав, добавил еле слышно, одним дыханием: — Про всю жизнь. И во всем быть таким, как Ленин и Сталин.

Иван Савельевич прижал голову мальчика к себе и ласково сказал:

— На каникулы приезжай в гости. Старушка моя, скажу тебе, будет куда как рада. У нас в колхозе знаменитые бахчи. Я тебя такими арбузами и дынями угощу, за уши не оттянешь!

Про себя он подумал: «Дружные всходы растут, надежные. Молоденький еще, а смотри-ка!.. Хороший паренек... Он мне как бы вроде внука...»

Вдруг Савушкин сказал:

— Леня, ну-ка, погляди на гору, на огонек. Он чего-то мигать начал... Верно?

Мальчик ничего не ответил.

— Ты чего, или не видишь, как огонек — миг-миг?.. будто знаки какие-то с горы дают...

— Подождите, — пробормотал Леня. — Точка... точка... точка... тире. Это «ж» значит. Тире... точка... точка...

Через минуту-другую он повернулся к Савушкину и весело закричал:

— Это с буровой нам сигналят! Там папка наверно. Он же знает, что азбукой Морзе я отлично владею... «Ждите завтра катер» — вот что передают с горы!

Глотнув воздух, мальчик закричал еще громче, прыгая и хлопая в ладоши:

— Завтра будем дома! Завтра будем дома!

Точно о чем-то вспомнив, он побежал к костру, выхватил из него длинную палку с огнем на конце. Потом, вернувшись к обрыву, он принялся размахивать палкой, как факелом, отвечая на сигналы с буровой вышки.

...Почти всю ночь Иван Савельевич просидел около Набокова. Андрей стонал и метался в жару, собирался куда-то бежать. Потом затихал, пять — десять минут лежал спокойно и снова начинал бредить. Иногда он жалобно просил:

— Спасите меня — замерзаю... совсем замерзаю... Савушкин укрывал его своим шубняком, сверху наваливал сена, а он все просил:

— Тулупом еще покройте. Руки у меня коченеют! Когда тракторист ненадолго затихал, Иван Савельевич вылезал из шалаша и, положив в костер хворосту, грелся. Костер горел у самого входа, но в шалаше от этого не было теплее.

На рассвете, сбросив к ногам шубняк, Андрей успокоился. Иван Савельевич осторожно поднял откинутую в сторону тяжелую горячую руку тракториста в старых мозолях и ссадинах, подержал ее в своей руке.

«Ну, братец, и перевернуло же тебя! — подумал он, вглядываясь в похудевшее лицо Набокова. — Ну, да это ничего. Молодой, поправишься».

От костра в шалаш падали багровые пятна света, то яркие, то тусклые, и лицо у Андрея становилось то зловеще красным, то пепельно-кирпичным, с большими черными провалами вместо глаз.