Когда огласили приговор, она пожала плечами, сосредоточенно поглядела на окружающих и упала в страшных конвульсиях, продолжавшихся три часа и во время которых она ломала и разрывала все, что попадалось ей под руку. Наконец, это прошло. Несколько дней миновали спокойно.

Она ожидала помилования, которое, по ее словам, непременно должно было быть дано ей, но когда в голову закрадывалось сомнение, глядела в сторону Версаля и, стиснув зубы, шептала:

– Берегись!

21 июня молоденькая девушка, прислуживавшая ей с тех пор, как она поступила в Консьержери, разбудила ее и сказала:

– Вставайте, сударыня.

– Ах, какая досада! – сказала Жанна. – Я так хорошо спала.

Это было правдой, и беспорядок ее костюма объяснялся сильной жарой. Она закрылась, немного сконфуженная, и надела шелковые чулки и башмаки.

– Что случилось? – спросила она.

– Вас спрашивают в приемой.

– Наконец-то! – сказала Жанна, ожидавшая помилования и свободы. – Как мне одеться?

– Очень просто, сударыня, вам придется идти недалеко.

Девочка повторяла заданный ей урок. Графиня надела утренний капот, накинула мантилью и взяла перчатки.

– Надо было бы причесаться, – заметила она.

– Мне сказали, что это ничего не значит. Она вышла.

В ту же минуту ее окружили четверо высоких крепких мужчин с энергичными лицами.

– Что это? Что вам от меня нужно?

Они схватили ее за руки и потащили за собой. Другие, стоявшие позади, подталкивали коленями. Ее свели с главной лестницы Консьержери и, громко кричавшую, привели к секретарю, который зачитал приговор.

– Меня скорее убьют! – вскричала она, вырываясь из державших ее железных рук.

Секретарь отступил, и она увидала стоявших на коленях палачей, поворачивавших на угольях раскаленное докрасна железо.

– Нет! – повторяла графиня. – Нет! Лучше смерть! Антуанетта!

Ее повалили на землю, заглушая в пыли ее крики. Они разорвали на ней платье, и началось наказание. Каждый удар оставлял красную полосу на теле жертвы. Но эти люди спешили закончить, как будто сами стыдились своего поступка, а может быть, также и потому, что кто-то покровительствовал ей, так как ударов было всего три.

Она почти потеряла сознание, как вдруг острая страшная боль привела ее в чувство. Она ощутила на своем левом плече горящую красную лилию. Нервным движением вырвалась из рук палача, хотела бежать, но он снова кинулся на нее. Споткнувшись, она подвернулась под него, и клеймо, которое он хотел наложить на правое плечо, опустилось на правую, единственную грудь Жанны.

Все было кончено, она поднялась вне себя от ужаса, боли и гнева, произнося тысячу проклятий, заставивших побледнеть ее мучителей.

Вот что мне рассказали.

Печальная казнь происходила в необычный час и при небольшом стечении народа. Не лишняя предосторожность, так как бедная Жанна, как кажется, наговорила много ненужного. Любопытные и любители казней были предупреждены слишком поздно, и парижане лишились дополнительного развлечения.

Между тем, с первых слов нашего разговора Жанна сделалась молчаливой и задумчивой – без сомнения, она думала о том, что я сейчас писал. И мы не знали, как возобновить разговор.

Наконец прервала молчание.

– Граф, – сказала она, – находитесь ли вы по-прежнему в сношениях с тем, что вы называли «Светом»?

– Да, но я перестал быть одним из начальников ордена.

– Почему?

– Потому, что вы меня обманули.

Она поглядела на меня со странным выражением.

– Убеждены ли вы в этом, граф?

– Вполне. Я имел честь видеть и слышать баронессу д'Олива и ее ребенка. Конечно, она королева по красоте, но ее трудно компрометировать.

– Эта девушка была у меня под руками, я ею воспользовалась, но что это доказывает?

– То, что вы заставили кардинала разыграть роль собаки, которая бросает добычу из-за миража.

Она взглянула, как прежде, и повторила:

– Уверены ли вы в этом?

– Да, – сказал я, вставая, так как был раздражен этим цинизмом. – Не смейтесь надо мною более, графиня, если хотите, чтобы мы остались друзьями.

– Кто не знает роли этой куклы. Я любила королеву, – говорила Жанна Валуа, как будто не слышала меня. – Вы не знаете, как легко полюбить королеву, и, даже изменяя им, их любят. Кто сказал вам, что я не выдумала моей куклы нарочно, чтобы свалить на нее неосторожность кардинала?