Корнеплодов. Все равно, все равно.

Надя. Молодец, папочка!

Директор. Может быть, вас смущает эта приемочная комиссия? Так вы не обращайте внимания. У нее свой профиль, а у нас свой профиль. Одно другому не мешает.

Надя. Где заседает приемочная комиссия?

Директор. Эта дверь. Но зачем вам? Евтихий Федорович, подумайте, в какое положение вы нас ставите?

Могилянский (заглядывает за дверь, возбужденно). Прибыла делегация от кукольного театра и артисты ансамбля Моисеева.

Директор. Вот видите.

Корнеплодов. Ну, что ж, пусть публика повеселится без меня.

Директор. Как я объясню общественности?

Корнеплодов. Как угодно. Уехал. Срочно вызвали. Заболел. Пойдем, дочь.

Корнеплодов и Надя подходят к двери комиссии и останавливаются.

Директор. Как же быть? Надо позвонить куда-нибудь… Посоветоваться… (Уходит.)

Надя. Что же ты остановился и не идешь? Иди, папочка.

Корнеплодов. Легко сказать — иди. Всю жизнь привык быть писателем, и вдруг вот я уже более не буду писателем.

Надя. Иди, папочка. Это может случиться со всяким. Не только с писателем.

Корнеплодов. Страшно. Устал я, Наденька. Посижу немного, соберусь с силами, а потом уж и пойду. (Садится на стул возле двери.)Слышишь, как там страшно шумят?

Надя. Слышу, папочка, Мишин голос.

Мартышкин (подходит). Что, обсуждение Корнеплодова уже началось? Ах, это вы? Честь имею. (С сухим полупоклоном проходит в дверь.)

Надя (прислушивается). Миша кричит. Громче всех. Боже, что он говорит!

Голос Бурьянова (за дверью). Подобное явление в нашей среде абсолютно недопустимо. С этой корнеплодовщиной пора кончать!..

Корнеплодов. Ради бога, прикрой дверь, чтоб я не слышал. И мне надо идти туда?

Надя. Зато потом тебе сразу станет легче. Старенький мой, миленький мой папочка. Собери все свои силы.

Дверь открывается, появляется Сироткин-Амурский.

Сироткин-Амурский. А, вы тут? Значит, передумали, решили явиться. Это и лучше.

Надя. Правда, гораздо лучше? Это я ему посоветовала.

Сироткин-Амурский. Вы дочь?

Надя. Да.

Сироткин-Амурский. Тяжелый, очень тяжелый случай. Но посудите сами, разве мы можем поступить иначе? Ведь это — литература, советская литература. С этим шутить нельзя.

Надя. Я понимаю, я очень понимаю.

Сироткин-Амурский. Сейчас заканчивает свое выступление Бурьянов, следующий — Мартышкин, а затем, если угодно, мы предоставим слово вам.

Корнеплодов. Что ж говорить? Говорить нечего. Я долго и мучительно думал и пришел к выводу, что вы все совершенно правы. Так что мне остается только публично признать вашу правоту и, как мне это ни больно, удалиться в частную жизнь… Если можно, без опубликования в печати, а?

Надя. Папа, не смей унижаться.

Сироткин-Амурский. Вот, кажется, Бурьянов кончил. Пожалуйте.

Бурьянов возбужденно выходит и трясущимися руками закрывает дверь.

Корнеплодов. Что ж это ты, Миша, так безжалостно? Я ведь тебе ничего, кроме хорошего, не сделал.

Бурьянов. Мы с вами не настолько близко знакомы, чтобы вы называли меня Мишей. А сказал я только то, что диктовал мне долг писателя и гражданина. Что же касается намеков, будто я чем-то вам обязан, — то это инсинуация. Ни к вам, ни к вашей семье я не имею решительно никакого отношения. Говорю это честно и прямо в присутствии товарища Сироткина-Амурского.

Надя. Миша, подумай, что ты говоришь! Где твоя совесть? И этого человека я любила!

Бурьянов. Избавьте меня от дешевой лирики. Я не позволю пачкать свою репутацию. Учтите это. Пойду покурить. (Уходит.)

Сироткин-Амурский. Это отчасти, батюшка, плоды вашего воспитания молодежи. Прошу вас. (Пропускает Корнеплодова в дверь.)

Корнеплодов. Главное: не пил, не курил, жене по изменял — и вот… (Уходит.)