— Осекур! — заорал часовой. — Ленеми!!!

Подставил под удар дуло, сталь зазвенела о сталь.

— Брезент! — крикнул мне штабс-капитан, наскакивая на неприятеля и норовя ткнуть его клинком.

Француз не давался, пятился и всё хотел навести ружье на татарина — тот уворачивался, не вставал под пулю.

Я уронил каменюку, стал рвать брезент. Понизу он был обтянут веревкой. Я раскрыл складной нож, и хоть он был острый, никак не попадал куда надо — тряслись руки.

Штабс-капитан с солдатом хрипели, лязгал металл, по сторонам и внизу кричали люди, какие-то тени метались в жидком тумане.

Наконец я стянул на землю скрипучий чехол.

Кто-то сзади схватил меня за плечо.

Это был Аслан-Гирей. Расцарапанное лицо сочилось кровью, на грудь свешивался полуоторванный эполет. Часовой — убитый ли, оглушенный — лежал на земле.

— На! — Командир совал мне свой планшет. — Умри, но доставь! Беги, беги!!!

А сам подобрал мой камень и начал с размаху колотить по трубке ракетного прицела.

Я кинулся вниз по склону, прижимая плоскую сумку к груди. Чем ниже я спускался, тем гуще становилась рассветная дымка. Навстречу бежали люди, но я их видел смутно, и они меня тоже. Все орали, кто-то выпалил в воздух.

Еще чуть-чуть — и я проскочил бы между валами верхних батарей в нижнюю часть укрепления, где туман был совсем хороший.

Но по проходу накатывала целая толпа — я едва успел упасть, прижаться к земле.

Пришлось принять назад и в сторону. Оставаться на виду было совсем нельзя. Кто-нибудь поглазастей заметил бы меня если не сейчас, то через секунду.

Ударил барабан. Снизу бежали еще люди.

Не уйти, окончательно понял я.

Завертелся на месте. Вдруг вижу — лежат фашинные корзины, еще не наполненные землей. Пал на четвереньки, влез в одну, затаился.

Задул ветер и вмиг развеял со склона остатки тумана. Сразу сделалось светло, прозрачно.

В щель между прутьями я видел ракетную площадку, видел штабс-капитана, яростно лупящего камнем. Заметили его и французы. Бросились со всех сторон. Через мгновение подле станка образовалась давка. Слышались крики, удары.

Я сжался в своей плетенке, зажмурился и снова открыл глаза, когда услышал нечто странное: звук рыданий.

Это выл ракетный инженер — я узнал его по шапке с позументом. Он держал в руках изуродованный прицел и что-то выкрикивал плачущим голосом. А штабс-капитана я не увидел. Что-то лежало под опорами станка — будто накидали кучу ветоши.

Какой-то начальник размахивал руками, посылал людей туда и сюда. Часть французов, растянувшись цепью, двинулась вверх, в сторону кустов. Ищут, нет ли других русских, догадался я.

Вот синие мундиры поднялись до заветного места, не задержались там, пошли дальше.

Лаз, слава богу, остался незамеченным.

Мои же дела обстояли паршивей некуда.

Я лежал в корзине, весь скрюченный, и вылезти оттуда не смел. Вокруг ходили французы, их гнусавый говор несся отовсюду. Скоро они начнут саперные работы, кто-нибудь придет насыпать фашины, тут-то мне и конец.

Но погубили меня не саперы.

Ко-ко-ко-ко! — донеслось кудахтанье.

По траве ходко бежал молоденький петушок.

За ним, растопырив руки, гналась баба в красном колпаке и переднике.

— Аррет! Аррет!

Я узнал добродушную тетку, за которой давеча подсматривал в бинокль.

Птица будто игралась с нею: то подпустит, то отбежит. Солдаты кричали что-то — судя по гоготу похабное. Кантиньерка (я вспомнил трудное слово) весело отбрехивалась.

И вдруг чертов петушок шмыгнул в соседнюю корзину — наверно, она показалась ему надежным убежищем.

Я замер, боясь пошевелиться.

— Жё тэ тьен! — пропела тетка, присев на корточки.

Потянулась за птицей, да застыла. Ее круглые глаза пялились на меня, полногубый рот раскрылся.

Я умоляюще сложил ладони: тетенька, родненькая, не выдавай!

Не знаю, сколько времени мы глядели друг на друга. Мне показалось, очень долго.

Наконец она покосилась по сторонам и кивнула. Не выдаст! Все-таки женское сердце милосердней мужского. Увидела, что я совсем пацан, что трясусь от страха — и пожалела. Вдруг поможет и с бастиона выбраться?

Я ткнул себя в грудь, потом показал пальцами, будто убегаю прочь.

Поняла, нет?

Кантиньерка опять кивнула. Молча вытащила петушка, прижала к груди. Отошла на несколько шагов, то и дело оглядываясь. И вдруг как заверещит:

— Иль э ля, лёрюс! Дан ля корбей!

Гадина!

Я выкатился из корзины и дунул вниз, в проход между брустверами.

Кто-то встречный удивленно вскрикнул, кто-то посторонился, кто-то попробовал схватить за руку.

Нижнюю батарею я пролетел — и сам не заметил как. Вспрыгнул на большую пушку, пробежал по ней, как по рее, и сиганул через ров.