Когда великокняжьи братчики, поднявшись на высокий холм, вошли в Успенский собор, их уже ждал там архимандрит с церковным притчем. Прежде всего живописцам бросились в глаза поврежденные фрески с изображениями ангелов, пророков и святых. Некоторые сохранились, и можно было разглядеть фигуры на ярко–синем поле, золотистые нимбы–венцы над их головами, голубые, светло–зеленые, белые и красные одежды, а на откосах окон части коричневых и зеленых росписей–орнаментов из полос, завитков и линий по белому полю. На других же бывших фресках оставалась лишь зеленовато–охристая подготовка к росписям – левкас.

– Э–э–э, отче, тут весь храм по новой писать надобно, – покачал остриженной в горшок седой головой старшой дружины, Грикша. – Мне с братчиками моими сего не осилить, да и деньга большая понадобится.

– Что же ты, раб Божий, о суетном и корыстном сразу замыслился? Я, чай, позвал вас на дело богоугодное! – недовольно пробасил архимандрит.

– Да не о том я вовсе! – с досадой пожал плечами Грикша и, сунув потертый колпак под мышку, стал перечислять, загибая длинные пальцы со въевшейся у ногтей краской, что надо для восстановления икон и росписей: – Краску сотворить надобно – раз. Штукатурку–левкас – два. Иконки старые поправить – три. Новые писать – четыре. И еще много чего потребуется…

– А времени сколько понадобится, покамест емчуга примесь из штукатурки уйдет! – подал голос кто–то из иконописцев.

– Тут в один год не управишься, – добавил другой.

– В сей год левкас не изготовить, надо, чтобы зиму под морозцем постоял, – пояснил Грикша.

– Ведомо сие! – буркнул архимандрит.

– Сие, отче, дело нешутейное. А так, чтобы привести роспись кое в какой чин, мы можем. Иконки там поправить и написать, фреску возобновить, где левкас сберегся. А чтобы все – ни–ни, – затряс головой мастер.

– Бог с вами! Делайте все, что можете, Господь и я вознаградим, – сдался архимандрит.

Дружину разместили на епископском подворье, и назавтра живописцы приступили к работе. Стали творить краски, делать заготовки для икон, готовить левкас для будущих фресок.

Данилка и Андрейка впервые участвовали в изготовлении штукатурки–левкаса не для икон, а для стенных фресок каменных храмов. Большинство церквей на Руси были деревянными, там все делалось по–иному, и парням еще не приходилось знаться с этим. Вместе с другими братчиками помоложе они просеивали известь через решето в творило – большой деревянный бочонок, потом заливали ее водой и долго, тщательно перемешивали. Через пять–шесть часов известь, выстоявшись, падала на дно, а на поверхность воды всплывала емчуга – примесь в виде ледка. Вместе с водой ее сливали и заливали свежей, и так много раз изо дня в день. Андрейка, а особенно Данилка нудились, делая эту работу, они не прочь были бы принять участие в правке старинных фресок. Грикша, однако, лишь изредка дозволял им сделать тот или иной мазок, провести завиток или линию на откосах окон храма, требуя, чтобы они не отходили от сита и творила.

– Скажи, мил человек Грикша, и долго мы еще будем толочь воду в ступе? Когда уже левкас готов станет? – допытывался Данилка.

– Не торопись, коза, в лес, все волки твои будут! – усмехался в жиденькую бороденку тот. – Выгребем из творила левкас – раз, свалим в кучу – два, рогожей прикроем – три. А в зиму вымерзнет он, и выступит из него емчуга, что внутри засела. Весной же снова заливать левкас водой и сцеживать надо. И так седмиц пять–шесть, не меньше.

– Ого! Пошто ж так долго и морочно? – удивлялись парни.

– А оттого, что, ежели писать фреску по левкасу летнему, а не после зимы, беды не оберешься, – пояснил старшой. – Годов через десять, а то и двадцать емчуга снова начнет сквозь штукатурку–левкас лезть. Пойдет морок и фью, пропала фреска, ничем не поправишь.

– Вот так. Коли хочешь, чтобы роспись была надежна, века простояла, надо так творить, как сие старые умельцы делали, – добавлял Грикшин первый помощник.

Город Пречистой Богоматери Владимир был основан великим князем Киевским Владимиром Мономахом в 1108 году. Со временем, став стольным городом могущественного Владимиро–Суздальского княжества, он достиг своего расцвета при великом князе Всеволоде Большое Гнездо. Все олицетворяло значение и силу великого княжества. И сложенный из вековых огромных дубовых бревен детинец со многими башнями и воротами. И каменный, с пятью позолоченными куполами Успенский собор на высоком холме. И большой трехъярусный великокняжий дворец со светлыми чердаками и теремами, с крышами в виде высоких шатров, островерхих башен и широких бочек, крытых железными и свинцовыми листами, отделанными чешуей и решеткой. Наружные стены хором были украшены резьбой и расписаны многоцветными красками. У добротных дубовых пристаней на Клязьме–реке, покачиваясь на чистой воде, стояли ладьи, насады, струги иноземных и русских купцов. В Успенском соборе хранилась самая почитаемая на Руси икона Богоматери, сотворенная, по преданию, в первом веке от Рождества Христова самим апостолом Лукой. В двенадцатом веке византийцы подарили ее великому князю Киевскому Владимиру Мономаху, который поместил икону в Вышгороде, а оттуда в 1155 году икону перевез во Владимир великий князь Андрей Боголюбский.

Теперь и дворец, и стены детинца, и Успенский собор гляделись скучно и убого. Город много раз горел и во время татарских нашествий, и во время беспрерывных княжеских распрей и межусобиц, а порой и просто по людскому небрежению. Каждый раз он отстраивался, но уже не с прежними тщанием и любовью. С той поры, как в 1238 году в битве с ханом Батыем на реке Сити погиб великий князь Владимиро–Суздальский Георгий Всеволодович, за обладание Владимиром шла беспрестанная борьба между тверскими, московскими и нижегородскими князьями. Но с 1328 года, не считая недолгого владения Владимиром Нижегородским князем Дмитрием Константиновичем, он безраздельно принадлежал Москве.