— Я специально пришел с вами повидаться, — проговорил Ньюмен на своем ломаном французском и протянул руку. И тотчас, как истинный американец, по всей форме представил ей Валентина: — Разрешите познакомить вас с графом Валентином де Беллегардом.

Валентин отвесил поклон, который должен был произвести на мадемуазель Ноэми столь же большое впечатление, как и его титул, однако она не была так дурно воспитана, чтобы растеряться, о чем свидетельствовала грациозная краткость ее ответного приветствия. Поднеся руку к растрепавшимся, но мягким даже на вид волосам, она пригладила их и повернулась к Ньюмену. Потом быстро перевернула стоявший на мольберте холст.

— Так вы меня не забыли? — сказала она.

— Я всегда о вас помню, — ответил Ньюмен. — Можете не сомневаться.

— Ну, — улыбнулась молодая девушка, — помнить можно по-разному, — и она бросила взгляд на Валентина де Беллегарда, не отрывавшего от нее глаз, как и следует джентльмену, который должен вынести приговор.

— Вы что-нибудь успели для меня? — спросил Ньюмен. — Трудились прилежно?

— Нет, я ничего не сделала, — и, подняв палитру, она принялась, не глядя, смешивать краски.

— Но ваш отец говорит, вы постоянно сюда ходите.

— А мне больше некуда ходить. Здесь по крайней мере все лето было прохладно.

— Но раз уж вы здесь, — заметил Ньюмен, — почему бы не потрудиться?

— Я же сказала вам, — ответила она тихо, — я не умею рисовать.

— Однако сейчас у вас на мольберте что-то очаровательное, — вмешался Валентин. — Разрешите взглянуть!

Мадемуазель Ноэми, раздвинув пальцы, распростерла над перевернутым холстом руки, те прелестные руки, которые так хвалил Ньюмен и которыми, несмотря на покрывавшие их пятна краски, теперь мог полюбоваться и Валентин.

— В моей мазне ничего очаровательного нет, — отрезала она.

— Как странно! А по-моему, очаровательно все, что с вами связано, мадемуазель! — галантно проговорил Валентин.

Она сняла маленький холст с мольберта и молча протянула ему. Валентин устремил взгляд на ее творение, а она, немного помолчав, сказала:

— Я уверена, вы разбираетесь в живописи.

— Да, — сказал Валентин, — разбираюсь.

— Значит, вы понимаете, как это плохо.

— Mon Dieu! [83] — воскликнул Валентин, пожимая плечами. — Дайте рассмотреть!

— Вы понимаете, что мне не следует и пытаться копировать, — продолжала она.

— Откровенно говоря, мадемуазель, не следует.

Мадемуазель Ноэми снова обратила взор на платья двух богатых дам, а я, сделав по сему поводу одно предположение, рискну сделать и другое: глядя на этих дам, она видела не их, а Валентина де Беллегарда. Он, во всяком случае, видел только ее. Поставив на место холст, покрытый грубой мазней, он тихо прищелкнул языком и поднял брови, желая таким образом привлечь внимание Ньюмена.

— Где вы пропадали все эти месяцы? — спросила нашего героя мадемуазель Ноэми. — Разъезжали по дальним странам? И хорошо развлеклись?

— О да, — ответил Ньюмен, — я развлекся неплохо.

— Очень рада, — с примерной учтивостью обронила мадемуазель Ноэми. Она снова стала смешивать краски и, напустив на себя сосредоточенный и заинтересованный вид, сделалась необыкновенно хороша.

Воспользовавшись тем, что глаза у нее были опущены, Валентин попытался снова поймать взгляд Ньюмена. Он еще раз состроил свою загадочную мину и украдкой что-то быстро нарисовал пальцами в воздухе. По всей видимости, он нашел мадемуазель Ноэми чрезвычайно привлекательной, и демоны тоски покинули его душу, оставив ее в покое.

— Расскажите же, где вы путешествовали, — промурлыкала юная прелестница.

— Я был в Швейцарии — в Женеве, Зерматте, Цюрихе и прочих городах; потом в Венеции, проехал по всей Германии, вниз по Рейну. Посетил Голландию и Бельгию, — словом, совершил обычный круг. А как будет по-французски «обычный круг»? — спросил он Валентина.

Мадемуазель Ноэми на мгновение задержала взгляд на Беллегарде.

— Я не понимаю месье, когда он говорит так много подряд. Не будете ли вы добры перевести мне? — сказала она с легкой улыбкой.

— Я предпочел бы побеседовать с вами сам, — заявил Валентин.

— Ну нет уж, вы не должны говорить с мадемуазель Ноэми, — серьезно возразил Ньюмен все на том же ломаном французском. — Вы ее расхолодите. А ей надо сказать: «трудись, старайся изо всех сил».

— Ну да, ведь нас, французов, мадемуазель, — сказал Валентин, — обвиняют в том, что мы — лживые льстецы.

— Я не нуждаюсь в лести. Я хочу слышать правду. Но я и сама ее знаю.