— Я играла не для вас, а для себя, — и, вернувшись к окну, снова стала вглядываться в темноту, а вскоре ушла к себе.

Когда Ньюмен распрощался, Урбан де Беллегард по своему обыкновению спустился по лестнице ровно на три ступеньки, чтобы проводить гостя. Внизу Ньюмена ждал слуга, держа наготове его пальто. Ньюмен уже оделся, когда вдруг, быстро пройдя через вестибюль, к нему приблизилась мадам де Сентре.

— Вы будете дома в пятницу? — спросил он ее.

Она внимательно посмотрела на него и, не отвечая на вопрос, сказала:

— Мой брат и моя мать вам не по душе!

Ньюмен замялся.

— Вы правы, — тихо подтвердил он.

Мадам де Сентре взялась рукой за перила и, готовясь снова подняться в залу, опустила глаза, внимательно разглядывая ступеньку.

— Да, в пятницу я дома, — обронила она и пошла по широкой, плохо освещенной лестнице.

Едва Ньюмен встретился с ней в пятницу, как она попросила его не отказать ей в любезности и объяснить, почему он недолюбливает ее родных.

— Недолюбливаю ваших родных? — удивился он. — Это звучит крайне неприятно! Неужели я так и сказал? Если да, то я имел в виду что-то другое.

— Тогда позвольте узнать, что вы о них думаете, — сказала мадам де Сентре.

— Я ни о ком из них не думаю, я думаю только о вас.

— Именно потому, что вы их не любите. Скажите же правду, я не обижусь.

— Ну, видите ли, трудно, конечно, сказать, что я люблю вашего брата, — ответил Ньюмен. — Теперь я вспоминаю наш разговор. Но какой прок повторять сказанное. Да я уже и забыл.

— Вы слишком добродушны, — серьезно проговорила мадам де Сентре и, словно не желая, чтобы он принял ее слова за приглашение позлословить насчет маркиза, отвернулась и жестом предложила ему сесть.

Но Ньюмен остался стоять перед ней.

— Гораздо важнее другое, — проговорил он, помолчав, — вашей матушке и брату не по вкусу я.

— Да, не по вкусу, — согласилась мадам де Сентре.

— А вы не думаете, что у них странный вкус? — спросил Ньюмен. — Не могу понять, чем я им не пришелся?

— Ну, полагаю, каждый человек кому-то по вкусу, а кому-то нет. Вы не сердитесь… на моего брата? — Она запнулась и добавила: — И на мою мать?

— Иногда.

— Но ни разу не подали вида.

— И прекрасно.

— Что тут прекрасного? Вот они и считают, что обращаются с вами наилучшим образом.

— Не сомневаюсь, что они могли бы вести себя со мной гораздо хуже, — ответил Ньюмен. — Но я им очень признателен. Серьезно.

— Вы чрезвычайно великодушны, — сказала мадам де Сентре. — Но в итоге получается какое-то ложное положение.

— Для них? Не для меня.

— Для меня, — пояснила мадам де Сентре.

— Нисколько. Пусть их! — воскликнул Ньюмен. — Они считают, что я им не ровня. Я так не считаю. Но не ссориться же из-за этого?

— Я даже согласиться с вами не могу, не нанеся вам обиды. Обстоятельства с самого начала были против вас. Но вы этого, видно, не понимаете.

Ньюмен сел.

— Нет, наверно, не понимаю, — сказал он, глядя на нее. — Но раз вы так говорите, я вам верю.

— Это не причина, — улыбнулась мадам де Сентре.

— Для меня — причина, и вполне основательная. У вас возвышенная душа, вы занимаете высокое положение, однако держитесь всегда естественно и ненапыщенно, у вас никогда не бывает такого вида, будто вы позируете перед фотографом, сознавая себя богатой собственницей. Вы считаете меня человеком, у которого в жизни один интерес — делать деньги и заключать рискованные сделки. Что ж, это довольно справедливо, но далеко не все. Нет такого человека, который не интересовался бы чем-то еще, неважно чем, чем угодно. Я любил не сами деньги, мне нравилось их делать. Просто больше заняться было нечем, а бездельничать я не умею. Всем всегда было легко со мной, и мне самому с собой — тоже! О чем бы меня ни попросили, я всегда рад был все выполнить. О мошенниках я, разумеется, не говорю. А что касается вашей матери и брата, — добавил Ньюмен, — поссориться с ними я могу только в одном случае: я не прошу их восхвалять меня перед вами, я прошу предоставить вас самой себе. Если я узнаю, что они вам на меня наговаривают, им не поздоровится.

— Они и предоставили меня самой себе и ничего на вас не «наговаривают», как вы выражаетесь.

— В таком случае, — вскричал Ньюмен, — я заявляю, что ваши родные слишком хороши для этого света!

Казалось, его восклицание чем-то поразило мадам де Сентре, и, вероятно, она отозвалась бы на него, но в этот момент дверь распахнулась и на пороге вырос Урбан де Беллегард. Очевидно, он не ожидал застать у сестры Ньюмена, но удивление лишь легкой тенью скользнуло по его непривычно довольной физиономии. Ньюмену еще не случалось видеть маркиза в таком превосходном расположении духа, казалось, его тусклое бледное лицо преобразилось. Он придерживал дверь, давая дорогу кому-то еще, и вслед за ним, опираясь на руку джентльмена, которого Ньюмен видел впервые, в комнату вошла старая мадам де Беллегард. Сам Ньюмен уже встал с кресла, поднялась и мадам де Сентре, она всегда вставала, когда входила мать. Маркиз, едва ли не радостно поздоровавшись с Ньюменом, отошел в сторону, медленно потирая руки. Его мать со своим кавалером подошла к мадам де Сентре. Коротко и величаво кивнув Ньюмену, она высвободила руку из-под локтя незнакомца, дабы он мог поклониться графине.