Над головой доктора, с потолка с низкими балками, свисает чучело летающей черепахи. В тусклой комнате мы можем различить, среди всего остального, случайное соседство зонтика, швейной машинки и операционного стола; ворона и конторку; старую русалку, несчастное высохшее создание, скорченное в банке в позе эмбриона — копна ее серых волос, свободно взвешенных в вязкой жидкости, которая ее защищает, черты ее лица, кажущегося из-за дефектов стекла зеленоватым и каким-то искаженным.

Доктор Ди хотел бы для этой русалки приятеля — чтобы держать его в клетке, если он будет живым, или, если мертвым, в закупоренной бутылке, — ангела.

Это была эпоха, влюбленная в чудеса.

*

Ассистент доктора Ди, Нед Келли, Человек в Железной Маске, тоже ищет ангелов. Он пялится на блестящий, отражающий экран своего магического диска, сделанного из гладкого угля. Ангелы навещают его чаще, чем доктора, но по какой-то причине доктор Ди не видит Келлиных гостей, хотя они и скапливаются на поверхности магического диска, выкрикивая высокими пронзительными голосами на диалектах птичьего креольского языка, посредством которого они общаются. Для него это великая печаль.

Келли, тем не менее, феноменально талантлив в этом и записывает в блокнот интонации их речи, в которой, хотя он сам ее и не понимает, доктор с волнением находит какой-то смысл.

Но сегодня неудача.

Келли зевает. Он потягивается. Он ощущает на своем мочевом пузыре давление зимы.

Уборная наверху башни являет собой дыру в полу за дверью чулана. Она расположена над еще одной уборной, с еще одной дырой, над еще одной уборной, еще одной дырой, и так далее вниз через семь других уборных, еще семь дыр, пока ваши испражнения не шлепаются, наконец, в выгребную яму далеко внизу. Холод не дает запаху подняться наверх, слава Богу.

Доктор Ди, настоящий охотник за знанием, рассчитал скорость летящего дерьма.

Хотя человек мог бы с легкостью и комфортом повеситься в уборной, закрепив веревку сверху на балке и бросившись в пустоту, позволив гравитации сломать его шею, Келли — сидит он на стульчаке или же мочится — никогда не дает уборной напомнить ему о долгом падении и даже — каким бы коротким оно ни было — не любуется своим собственным прибором, ибо страх перед фразой "хорошо подвешенный" вызывает в памяти петлю, которой он чудом избежал в своей родной Англии за мошенничество, как-то раз, в Ланкастере; за подлог, как-то раз, в Ратлендшире; и за злоупотребление доверием в Ашби-де-ла-Зуш.

Но его уши подрезали ему в уборной в Уолтон-ле-Дэйле, после того как он выкопал труп на церковном погосте в целях некромантии, или, возможно, анатомирования, и вот почему, чтобы скрыть эту ампутацию, он всегда носит сделанную после этого железную маску — ее будет носить спустя триста лет тезка в стране, которой еще не существует, — железную маску точно перевернутое ведро с прорезью для глаз.

Келли, расстегивающему пуговицы, интересно, не замерзнет ли его моча в процессе падения; достаточно ли холодно сегодня в Праге для того, чтобы выссать дугу изо льда.

Нет.

Он снова застегивается.

Женщины ненавидят эту уборную. К счастью, немногие осмеливаются приходить сюда, в эту башню магов, где эрцгерцог Рудольф держит свою коллекцию чудес, свой протомузей, свой "Wunderkammer", свою кунсткамеру, эту странную комнату, о которой мы говорим.

Есть теория — единственная, которую я нахожу убедительной, — что поиски знания — это, по сути, поиски ответа на вопрос: "Где я был до того, как родился?"

В начале было… что?

Возможно, в начале была странная комната, комната вроде этой, битком набитая чудесами; и вот теперь комната вместе со всем своим содержимым запретна для вас, хотя она и была создана именно для вас, была подготовлена для вас от начала времени, и вы потратите всю свою жизнь, пытаясь ее вспомнить.

Однажды Келли отвел эрцгерцога в сторону и предложил ему, за высокую плату, маленький кусочек начала, дольку плода с Древа Знания о Добре и Зле, которое, как заявил Келли, он приобрел у армянина, нашедшего его на горе Арарат, растущего в тенях развалин Ковчега. Со временем долька высохла и стала похожа на обезвоженное ухо.

Вскоре эрцгерцог решил, что это подделка, что Келли его дурачит. Эрцгерцога не проведешь. Скорее, у него было безграничное желание узнать все и исключительное благородство веры. По ночам он стоит наверху башни и наблюдает за звездами в компании Тихо Браге и Иоганна Кеплера, и все же днем он не делает ни жеста, ни суждения, пока не проконсультируется с астрологами в зодиакальных шляпах, однако в те дни как астрологу, так и астроному было бы сложно описать разницу между своими дисциплинами.

Его не проведешь. Но у него есть свои странности.

Эрцгерцог держит льва, прикованного цепью в его спальне, как разновидность сторожевого пса, или — поскольку лев является членом семейства Felis, а не членом семейства Cave canem — гигантского сторожевого кота. Из страха к желтым зубам льва эрцгерцог их вырвал. Теперь, когда несчастная тварь не может жевать, она вынуждена питаться только жидкой пищей. Лев лежит, положив голову на лапы, мечтая. Если б ты смог вскрыть в этот момент его мозг, ты бы не нашел там ничего, кроме изображения бифштекса.