Шрифт:
— Федорушка! Милый! Давай споём! Катюша, что Будем петь? Какие же мы русские без песни! А?
Рыльская молча встала и отошла к окну.
— Давайте, но что?
— «Огонек», — предложила Марченко.
— Давайте «Огонёк». Запевайте, Федор Михайлович, — словно приглашая на что-то значительнее, чем песня, сказала Рыльская, становясь спиной к окну. Она была спокойна и очень красива на фоне красной бархатной гардины.
Все замолчали и смотрели на нее, не узнавая.
Федор поглядел перед собой в тарелку и запел. Контральто Рыльской присоединилось, потом подхватили Марченки, и помощник.
«На позицию девушка провожала бойца. Поздно ночью простилися на ступеньках крыльца, И пока за туманами видеть мог паренек, На окошке, на девичьем все горел огонек…»Федор пел, не отрываясь от тарелки, чувствуя на себе взгляд Рыльской.
К концу песни Марченко только мычал и, раскачиваясь в кресле, дирижировал вилкой.
Шатов тихонько пересел в кресло у книжной полки и слушал. Лицо его было так же неподвижно, только по лбу пошли красные пятна. Он взял с полки какую-то книгу иллюстраций и, положив на колени, медленно перекладывал листы, будто разглядывал не книгу, а как она устроена.
— А знаете, как у нас в Ростове поют «Огонек»? Продолжение? — весело спросил помощник, когда пропели последний куплет. Было видно, как ему хотелось поразить собравшихся.
— Давай! — пьяно махнул вилкой Марченко. Помощник озорно повел глазами и тряхнул чубом:
«Но вернется с позиции победитель-боец, Выйдет ноченькой темною на знакомый крылец, И поймет, догадается фронтовик-паренек, Что другой уж прикуривал об его огонек».Марченко так и грохнул:
— Вот это да! «Другой прикуривал»! Молодец!
Рыльская села.
— Как вам нравится продолжение, Федор Михайлович?
— А вам?
— Бывает. Такая уж солдатская доля! — и засмеялась.
«Думает, что у меня дома осталась девушка», — подумал Федор и тоже рассмеялся.
Вдруг Шатов громко хлопнул книгой и встал, пряча и карман «вечное» перо. Зачем ему понадобилось перо, никто не заметил.
— Пойду, — и, не прощаясь, тяжело пошел к двери. Хозяйка рукой показала помощнику проводить Шатова. Тот понимающе мотнул чубом и исчез.
— Ну, теперь совсем по-семейному давайте! Что будем петь? Катя, Федя!
Федор и Рыльская оглянулись. У Федора кружилась голова, он уже ничего, кроме Рыльской, не видел.
— Я слышала, что вы пишете стихи, Федор Михайлович? Прочтите нам что-нибудь.
— Давай, Федя, скажи-ка такое, чтоб знали наших! Рыльская смотрела на Федора, уже не скрываясь от хозяев.
— Хорошо. Не знаю, понравится ли вам:
«Все ищут себе места в жизни: Кто в несколько га плодородной земли, Кто площадью в две-три комнаты, Кто кресла международной конференции, Кто в несколько строк большой газеты, Что называется Славой, Кто уголка живого влюбленного сердца, Кто — о, дерзкий! — переменчивого места В Бессмертии. А я говорю вам: нет на земле лучше Места, Площадью моего тела (Вам надо того меньше) На зеленой траве В тени придорожного дерева, Или скамьи городского парка; Что нет лучше для глаз места, Как свободное для всех небо, И еще — теплая глубина глаз Влюбленной женщины».В комнате в углу стояло пианино. Марченко не играла. Инструмент был оставлен «для мебели». Чтобы ответить Федору, Рыльская села за него и запела:
«Мой голос для тебя и ласковый, и томный…»Федор налил два бокала и подошел к ней. Закрыв ее собой от Марченко и глядя в поднятые к нему глаза, ставшие вдруг беспомощными и влажными, он молча протянул бокал.
— За вас, Федя, и за… себя, — тихо проговорила она.
Федор выпил и вернулся на свое место. В голове шумело. Марченко что-то говорил и смеялся. Федор ясно услышал имя Рыльского и ему сразу стало нехорошо от того, о чем было уже решено. Мучительно захотелось избежать идущего с ночью. Он принялся пить из двух бокалов, сам с собою чокаясь.
Рыльская угадала его бегство и старалась помешать. Марченко кричал:
— Федя, не сдавайся! Федя, пей! — и, попытавшись подняться с кресла, вдруг свалился на пол, продолжая кричать:
— Федя, не сдавайся!
Федор с трудом поднял грузное тело и понес в спальню — хозяйка поддерживала ноги. Марченко пьяно хохотал и блаженно мычал.
Потом хозяйка провела Федора в его комнату и, будто невзначай, показала на стеклянную дверь:
— А здесь Екатерины Павловны комната.
«Сводня», — зло подумал Федор и, ничего не отметив, пошел обратно в столовую.
Рыльская сидела на диване, курила и казалась совсем трезвой.
— Садитесь, Федор Михайлович, — думая о чем-то другом, сказала она, подвигаясь. Она не смотрела на него, а словно к чему-то прислушивалась или чего-го ждала.
Федор сел вплотную к ней и, почувствовав ногой ее бедро, вдруг решился: взял за округлые плечи, повернул к себе и прижался губами к ее рту. Губы Рыльской были холодные и сухие. Она закрыла глаза и казалась ему пьющей птицей.
Потом отпустил, зажмурил глаза и провел рукой но лицу. Екатерина Павловна была бледна, у губ и носа лицо казалось сильно напудренным. Она хотела что-то сказать, но задохнулась, судорожно сжала его руку и, не сказав ни слова, даже не взглянув на него, выбежала из комнаты.