Пережевывая пюре, он исподтишка наблюдал за соседями, среди которых (нисколько не удивившись) приметил и Вадика. Тот сидел на диаметрально противоположном конце и смотрел в сторону, попивая компот. Мужчины оживленно говорили. Самым активным был приземистый лысеющий мужичок с курчавым пухом над ушами. Он сильно размахивал вилкой каждый раз, как выдавал новую реплику. Звали его Петр и вел он себя перед публикой, как дирижер перед оркестром. Он относился, очевидно, к той породе людей, которые не унывают в самых безвыходных ситуациях. Много шутил, и все больше в адрес надзирательниц, и все касательно тем ниже пояса, и в самом похабном свете. Петр явно ненавидел систему, и всячески это показывал, постоянно толкая в бок пухлого мужчину огромных размеров с меланхолическими чертами лица. Пухлик ныл при каждом новом тычке и заверял, что будет жаловаться в вышестоящие инстанции. Напротив него и слева от Паука лопал обед щуплый жилистый субъект с бегающими глазками и визгливым голосом. При разговоре он сильно плевался. Четвертым был невзрачный молчаливый пациент. К нему обращались почему-то на "Вы", "Василий", "Уважаемый" и в исключительно вежливой форме. Паук решил, что это местный авторитет и без особой надобности с ним разговаривать не стоит. "Авторитет" деликатно ковырял котлетку, дул на чай, помешивая его ложечкой и вообще, вел себя сдержанно.

— Президент — дурак, — заявил Петр, отправляя сразу весь пирожок в рот.

— Все у него дураки, — хмыкнул рохлик, обращаясь к Пауку, — А мир — театр абсурда. Он один у нас такой умный.

— Нет, не один! — воскликнул Петр. — Идите за мной, братья мои, и вы обретете истинную веру! Все беды на земле от того, что человек перестал верить.

— Тогда тебе нужно набрать двенадцать добровольцев, сменить имя и гражданство, — посоветовал рохлик, — Так убедительнее будет. Ты ведь не боишься мучительной смерти?

Петр выразительно посмотрел на собеседника, а тот продолжал:

— Хотя, таких казней, какие были в древности, сейчас нет. У нас просто стало: и подушечку тебе подложат, и зад почешут, если попросишь. Потом чик — без пыли, без шума. Даже моргнуть не успеешь. Смертельный ритуал теряет свой шарм, не успеваешь получить от процесса удовольствие….

— Нет, ты точно сумасшедший, — покачал головой Вадик.

— В одном из своих видений я был палачом. Мне даже довелось лишить жизни одного знаменитого преступника, но имя не скажу, и не спрашивайте, — гордо заявил рохлик. И добавил: — Вопрос в том, ЧТО считать сумасшествием.

— Верно, — неохотно согласился Петр, принимаясь за вафлю, — И говорю я тебе: возлюби ближнего своего, как самого себя! Если не обратимся мы назад и не будем как стадо, мы не войдем в Царствие Небесное! Но кто мы, если не стадо? Внемлете: нас пасут, мы нужны им для шерсти и мяса. И я говорю — хватит! Нам нужно осознать свое предназначение! Я — новый пророк нового мира! Старый мир пора выбрасывать на помойку! Мы — только начало! Скоро нас станет больше! Имеющий уши да услышит. Я — суть любовь и искупление.

— Я бы полюбил тебя братец, да изо рта у тебя дурно пахнет. И грязный ты, как свинья.

— Оскорбление достоинства, — поднял голову толстяк. — Моральный ущерб, — подмигнул он Петру, — Плевое дело. Есть свидетели. Мы выиграем, даю вам слово. Осталось документы оформить. Ну?

— Иди ты, — махнул на него Петр, — Овца заблудшая.

— Овец, — поправил рохлик.

Толстяк обиженно выпятил нижнюю губу и сгорбился.

— Неважно, — примирительно сказал Петр, — Сей раб Божий свят в своей невежественности. Святая простота, говорят про таких. Его надо просветить; я уже работаю над этим. Верно, брат мой?

Толстяк получил новый толчок и заскулил что-то невразумительное, распустив слюни. Пауку стало противно на него смотреть, и вот тут-то они встретились глазами с Петром. Мужичок расплылся в радостной улыбке:

— Вот тот, кто предаст меня! Здравствуй, брат! Какими ветрами тебя занесло в нашу тихую гавань?

— Сложно объяснить, — неохотно говорит Паук, — Я дезориентирован.

Петр сдвинул брови, помолчал и ответил:

— Откуда ты, брат?

Паук ответил, что из такого-то города, такого-то числа-года рождения. Мужики переглянулись, рохлик прыснул в ладонь.

— Я не спрашиваю тебя, кто ты, — вкрадчиво произнес Петр, — я спрашиваю, каков был твой путь сюда. Ведь путей множество и два человека, выходящие из одного пункта в другой, изначально пойдут по разным дорогам. Что ты делал? Поняв твой путь, можно судить о тебе, как о человеке.

Паук замер. Мужчины непрерывно смотрели на него. Постаравшись выдохнуть как можно бесшумнее, он сказал:

— Я пока не готов ответить на этот вопрос.

— Во дает, — сказал рохлик.

— Если ты здесь, значит ты уже готов.

— Я тебя первый раз в жизни вижу и выкладывать свою подноготную не собираюсь.

— А я тебя уже пятый — в разных жизнях, — Петр с треском ломал зубчики у вилки.

Образовалась пауза. Столовая пустела. Народ потянулся к выходу, мимо их столика проходили пациенты с опустевшими подносами.

— Вдруг ты тот, кто нам нужен, — мечтательно сказал Петр, — Я вот сантехником был: краны, трубы, все такое. Прокладки менял. Сейчас пророк. Завтра может еще кем стану. Космонавтом, например.