Его вечный страх перед женщинами проистекал из непонимания и одновременно мешал хоть сколько-нибудь их понять. Диди верхом, Диди, собирающая маки на склоне холма, Диди, быстро пишущая под диктовку, — все это было ему понятно. Но он не знал той Диди, которая быстро переходила от одного настроения к другому, — Диди, решительно отказывавшейся кататься с ним и затем вдруг согласившейся, — Диди с золотыми искрами в глазах, то разгорающимися, то потухающими, нашептывающими намеки, в которых он не мог разобраться. В этом он видел мерцающие глубины пола, признавал их притягательную силу и решал, что они совершенно недоступны его пониманию.

Было в ней еще нечто, в чем он сознавал свое невежество. Она знала книги, владела той таинственной и страшной штукой, какая именуется «образованием». И, однако, ему постоянно приходилось удивляться, что эта образованность нимало не влияет на их отношения. Она не говорила ни о книгах, ни об искусстве, ни о прочих подобных вещах. Сам он мыслил просто и нашел у нее такие же простые мысли и вкусы. Она любила жизнь на открытом воздухе, любила лошадей и холмы, цветы и солнце. Он был среди новой для него флоры, и здесь она была проводником, указывая ему на разновидности дубов, знакомя с породами мадроны и манзанит, обучая его названиям и особенностям бесконечных видов цветов, кустарников и папоротников. Ее зоркий глаз приводил его в восторг. Она выросла на открытом воздухе, и мало что ускользало от ее внимания. Однажды, в виде опыта, они решили посмотреть, кто из них найдет большее количество птичьих гнезд. И он, всегда гордившийся своей наблюдательностью и остротой зрения, лишь с трудом удержал за собой первое место. К концу дня он опередил ее всего на три гнезда, но одно из них она упорно оспаривала, да и сам он серьезно сомневался — увидел ли он это гнездо первым. Поздравив ее, он объяснил ее успех тем, что сама она — птичка, такая же быстрая и зоркая.

Чем лучше он ее узнавал, тем сильнее убеждался в этом сходстве ее с птичкой. Вот почему она любила верховую езду, рассуждал он. Верховая езда ближе всего напоминает полет. Поле маков, дол, заросший папоротником, ряд тополей вдоль проселочной дороги, красно-бурый склон холма, сноп солнечных лучей, упавший на далекую вершину, — все это вызывало у нее вспышки радости, которые, казалось ему, походили на всплески песни. Она радовалась всякому пустяку и, казалось, всегда пела. Даже в более серьезных вещах проскальзывало то же самое. Когда она ехала на Бобе и боролась с ним за власть, в ней проявлялись черты орла.

Эти маленькие ее радости и для него были источником удовольствия. Он наслаждался ее счастьем, его глаза впивались в нее с тем же восторгом, с каким она смотрела на предмет, привлекший ее внимание. Через нее он научился глубже понимать и оценивать природу. В пейзаже она показывала ему новые краски, о каких он до этого и не подозревал. Он знал раньше только самые примитивные цвета. Все оттенки красного цвета были для него только красными. Черное было черным, а коричневое — самым обыкновенным коричневым, пока не переходило в желтое, переставая таким образом быть коричневым. Пурпуровое он всегда считал красным — чем-то похожим на кровь, — пока она не научила его смотреть иначе. Как-то раз они поднимались по склону холма, где колеблемые ветром маки пылали у ног их лошадей. Она насчитала целых семь планов, а он, всю свою жизнь смотревший на различные пейзажи, впервые узнал о существовании «планов». После этого он стал иначе смотреть на лик природы и научился любоваться линиями вздымающихся горных хребтов и медленно впивать багряную летнюю дымку, спускающуюся в сонные складки далеких холмов.

Но все это было нанизано на золотую нить любви. Сначала он довольствовался прогулками с Диди и товарищескими отношениями, установившимися между ними; но влечение и потребность в ней усиливались с каждым днем. Чем ближе он ее узнавал, тем выше становилась его оценка. Если бы она держалась с ним сдержанно и высокомерно, либо оказалась самой обыкновенной хихикающей женщиной, дело обернулось бы иначе. Но его изумляла ее простота и удивительно товарищеское обращение. Это последнее являлось неожиданностью. С такой точки зрения он никогда не смотрел на женщину. Женщина — игрушка, женщина — ехидна, женщина — жена и мать, нужная для продолжения рода, — вот все, чего он ждал от женщины и как ее понимал. Но женщина — друг и товарищ, разделяющий забавы и игры, — вот что удивляло его в Диди. И чем выше поднималась она в его мнении, тем пламеннее разгоралась его любовь, бессознательно его голос окрашивался ласкающими нотами, так же бессознательно вспыхивали его глаза. И она не могла не заметить этого, но, подобно многим другим женщинам, она думала поиграть с огнем и ускользнуть от обжигающего пламени.

— Скоро настанет зима, — сказала она как-то с сожалением, — и тогда — конец прогулкам.

— Но я все разно должен вас видеть зимой! — с живостью воскликнул он.

Она покачала головой.

— Мы были очень счастливы, — сказала она, прямо глядя ему в глаза. — Я помню ваш нелепый аргумент — почему мы должны познакомиться; но это ни к чему не приведет, не может привести. Я слишком хорошо себя знаю, чтобы ошибаться.

Лицо было серьезно и слегка озабочено боязнью обидеть, глаза смотрели открыто, но в них загорались искры — глубины пола, куда он не боялся теперь глядеть.

— Я вел себя очень хорошо, — заявил он. — Предоставляю вам судить. И могу сказать, что было очень трудно. Подумайте сами. Ни разу я не сказал вам ни слова о любви, а ведь все время любил вас. Это что-нибудь да значит для человека, который привык поступать по-своему. Я человек стремительный, когда уж на то пошло. Думаю, я перегнал бы самого Господа Бога, если бы дело дошло до гонки по льду. А вас я врасплох не настигал. Должно быть, это доказывает, как сильно я вас люблю. Конечно, я хочу, чтобы вы вышли за меня замуж. А разве я сказал об этом хоть слово? Ни разу не намекнул. Я был спокойным и хорошим, хотя иногда мне просто скверно делалось от этого спокойствия. Я не просил вас выйти за меня замуж. И сейчас не прошу. О, это не значит, что вы мне не подходите. Я наверняка знаю, что вы — самая подходящая жена для меня. Но как обстоит дело со мной? Достаточно ли вы меня знаете, чтобы решить? — Он пожал плечами. — Я не знаю и не собираюсь рисковать. Вы должны узнать меня до конца, чтобы решить, можете вы жить со мной или нет. Я веду игру медленно, осторожно. Я не хочу проигрывать из-за того только, что недосмотрю своих карт.

Такого рода ухаживание было совершенно ново для Диди. Она никогда не слыхала о чем-нибудь подобном. Кроме того, ее неприятно задело отсутствие пыла в нем; это ощущение ей удалось подавить, когда она вспомнила, как дрожала тогда, в конторе, его рука; ей вспомнилась та страсть, какая светилась каждый день в его глазах, билась в его голосе. Потом ей пришли на память его слова, сказанные несколько недель назад: «Быть может, вы не знаете, что такое терпение», — а затем он рассказал ей, как охотился с карабином крупного калибра за белками, когда он и Элия умирали с голоду на реке Стюарт.