— Черт! — пробормотал он. — Если мне очистится сто миллионов от этих операций с землей, она и разговаривать-то со мной не захочет.

Он не мог отделаться улыбкой от этих мыслей. Его продолжало сбивать с толку ее загадочное заявление, что она скорее вышла бы замуж за Элема Харниша, только что приехавшего с Клондайка, чем за теперешнего Элема Харниша. Ну-с, заключил он, ему остается только постараться больше походить на того прежнего Пламенного, явившегося с Севера попытать счастья в крупной игре. Но это было невозможно. Минувшего он вернуть не мог. Одним желанием ничего не сделаешь, а иного способа нет. С таким же успехом он мог пожелать снова стать мальчиком.

Их свидание доставило ему еще одну радость. Он слыхал раньше о стенографистках, которые отказывали своим нанимателям, а вслед за этим немедленно оставляли службу. Но Диди даже не намекнула на такой исход. Как бы ни сбивала она его с толку, но она неспособна на бессмысленные капризы. У нее была голова на плечах. Отчасти помогло и его поведение — у него тоже голова была в порядке и он не пользовался преимуществом своего положения в конторе. Правда, дважды он преступил границы, но лишь в виде исключения. Она знала, что могла ему доверять. И все-таки он был уверен, что большинство молодых женщин оказались бы настолько глупы, чтобы отказаться от службы у того, кого они выставили. А затем, когда он представил ей все дело в правильном освещении, она не стала глупить с отправкой своего брата в Германию.

— Ну-ну! — заключил он, когда автомобиль подъехал к его дому. — Если б я знал то, что я знаю теперь, я бы задал ей этот вопрос в первый же день, как она поступила в контору. По ее словам, тогда был самый подходящий момент. Я ей нравлюсь все больше и больше, и чем больше я ей нравлюсь, тем меньше она хочет выйти за меня замуж. Ну что вы об этом скажете? Наверняка она меня дурачит.

И снова в дождливое воскресенье, несколько недель спустя, Пламенный сделал Диди предложение. Как и в первый раз, он сдерживался до тех пор, пока страсть не сломила его воли и не увлекла в красном автомобиле в Беркли. За несколько кварталов он вышел из автомобиля и пешком дошел до дому. Но дочь квартирной хозяйки сказала ему, что Диди нет дома, она пошла гулять к холмам. Затем эта молодая особа указала ему, где обычно гуляет Диди.

Пламенный последовал указаниям девушки и вскоре оставил за собой дома и улицу. Начался крутой подъем на склоне первого холма. Воздух был влажный, пропитанный дождем; гроза еще не разразилась, хотя поднялся ветер — ее неизбежный предвестник. Насколько охватывал взор, на гладких, поросших травой холмах не было видно Диди. Направо, спускаясь в ложбину и снова поднимаясь на противоположный склон, раскинулась большая роща эвкалиптов. Все там находилось в движении, высокие деревья с тонкими стволами раскачивались под ударами ветра и сталкивались ветвями. В завываниях ветра, заглушая стоны и треск деревьев, слышалась глухая низкая нота, словно отзвуки мощной арфы. Зная Диди, Пламенный был убежден, что найдет ее здесь, в этой роще, где эффекты бури обозначились ярче.

И действительно, он нашел Диди Мэзон по ту сторону ложбины, на выступающем гребне противоположного склона, где ветер яростно бушевал.

Было что-то монотонное, хотя и не надоедливое, в манере Пламенного делать предложение. Ни в каких дипломатических приемах или увертках он не был повинен, он действовал так же бурно и решительно, как бушующий здесь ветер. Он не поздоровался и не стал извиняться.

— Я опять о том же, — сказал он. — Вы мне необходимы, и я пришел за вами. Вам придется взять меня, Диди, — чем больше я об этом думаю, тем сильнее убеждаюсь, что нравлюсь вам не совсем так, как обычно нравятся. И вы не посмеете сказать, что это не так, ведь не посмеете?

Он взял ее руку для пожатия в тот момент, когда стал говорить, и задержал ее в своей. Она не ответила и почувствовала легкое, но настойчивое пожатие, словно он притягивал ее к себе. Невольно она потянулась к нему, на один момент влечение пересилило волю. Потом неожиданно она вся отшатнулась, но все-таки руки не выдернула.

— Ведь вы же не боитесь меня? — спросил он, почувствовав угрызения совести.

— Нет, — она грустно улыбнулась, — не вас, но себя.

— Вы не приняли моего вызова, — настаивал он, ободренный этими словами.

— Прошу вас, не нужно, — взмолилась она. — Мы никогда не поженимся, так что нечего и говорить об этом.

— Ну так я бьюсь об заклад, что вы проиграете. — Теперь он почти развеселился, ибо победа была ближе, чем он смел мечтать. Он ей нравился, в этом не могло быть сомнения, и нравился настолько, что она позволила ему удержать руку, и его близость ее не отталкивала.

Она покачала головой.

— Нет, это невозможно. Вы проиграете.

Впервые мрачное подозрение скользнуло в уме Пламенного — догадка, объяснившая все.

— Скажите, не вступили ли вы раньше в этот, как его… тайный брак?

Его голос звучал так испуганно, а на лице отразилось такое волнение, что она не выдержала и разразилась смехом, веселым и неудержимым, как радостная песня птицы.

Пламенный понял и, досадуя на себя самого, решил, что разумнее действовать, а не говорить. Он заслонил ее от ветра и притянул к себе так, что она стояла теперь совсем близко. Пронесся необычайно резкий порыв ветра и зашумел над их головами в вершинах деревьев. Оба молчали и слушали. Облетевшие листья посыпались на них, и сейчас же вслед за ветром упали первые капли дождя. Он смотрел вниз на ее волосы, развеваемые ветром, остро ощущая ее близость и по-новому осознавая, какое значение она для него имеет. Его охватила дрожь, и она чувствовала, как дрожит рука, завладевшая ее рукой.