Добро! Вот сердцевина профессии чешских врачей. Это и движущая сила их мастерства. После операции я чувствовал нежные руки сестер, всех, абсолютно всех, нежные-нежные руки, которые поглаживают лоб, затылок, что так необходимо после операции. Внимательные глаза, готовность в любой момент помочь, уложить, пошутить, развлечь.

У меня ничего не болит. На месте, где была операция, маленькая, аккуратная наклейка. «Не горбитесь, — говорят мне, — гуляйте, пожалуйста». Но я преисполнен глубокой жалости к себе. Держась за рану, с трудом, согнувшись в дугу, шествую по коридору. Вижу себя в зеркале: «Боже, боже, какой бедный, несчастный старик!»

На второй день после операции несут вкусный обед с бутылкой пива «Проздрой». «Я не пью!» «Надо, это полезно». Жалостливо пробую с ложки, потом наливаю в стакан, потом выпиваю всю бутылку. Полезно! На столе свежая газета с прекрасной статьей о премьере, моей премьере. На другой странице снимок артистов Московского камерного музыкального театра — в то время они гастролировали в Праге. А в дверях улыбки профессора Сметаны и доктора Кайзеровой.

Вот и жена, она рассказывает об успехе, передает приветы от друзей, которые приехали на премьеру из других стран. Спектакль получил приглашение за рубежи Чехословакии. Почему он получился? Возможно потому, что центром его было внимание к сложнейшим психологическим процессам его героев, что и захватило сердца зрителей.

Приходят директор Пражского театра, Большого театра, министр культуры Чехии — чудо! Потом послали меня на месяц в Карловы Вары на лечение. И там снова — чудесные чешские медики. Откуда у них столько добра, выдержки, терпения, которые так нужны в этой профессии!

В театре, правда, бывает и другое. В Москве на репетиции приходится иной раз злиться — выйдешь из себя, начинаешь нервно ходить по репетиционному помещению, стучать по столу. И видно, как все вокруг тоже начинают злиться, нервничать, артисты выходят из себя, начинают ходить в разные стороны зала, бросают исподлобья уничтожающие взгляды. Пошли гулять нервы! Тут только держись. Потом эти нервы остаются в спектакле — из них выплавляется образ, глубокий, страстный, убедительный в каждой своей клеточке, в каждой своей молекуле.

Разозлился я как-то на репетиции в Чехословакии. Снова задергалась коленка, я готов был «брызгать слюной»… И тут же подходят ко мне три артистки и спокойно говорят: «Не злобьтесь, пан режиссер! Все получится хорошо». «Не злобьтесь» — в переводе на наш язык — «не обижайтесь». Но я и не обижался, я именно злобился. Конечно, мой гнев в таких обстоятельствах стал глупым. Все умиротворились сразу, все заулыбались, как в больнице. Но сцена так и не получилась. Умиротворение хорошо для медицины, в процессе постановки спектакля без нервов не обойдешься.

В работе над «Огненным ангелом» в Праге я познакомился с новым директором Пражского оперного театра паном Пауэром — известным чешским композитором, который очень твердо, принципиально ведет дело, хотя и улыбается. Пауэр — человек, имеющий крепкую руку и ясную голову. Наблюдая его работу, я подумал: вот такую бы выдержку мне, вот такое бы терпение рядом с настойчивостью, рядом с утверждением своего мнения, вот бы мне все это…

Но, может быть, я тогда не был бы русским режиссером, режиссером со свойством «злобиться»? Может быть, тогда меня больше и не ждали бы в Праге? Ох, как все не просто!

В сезоне 1982/83 г. Камерный музыкальный театр с успехом показал москвичам занятную оперу И. Пауэра «Семейные контрапункты». Это пять гротесков на современную семейную тему. Перевод для нашего театра сделала А. Каландрова. Она была для меня близким помощником при постановке спектакля, принимала сердечное участие в моих сложных пражских «ситуациях». На премьере был радостный автор. Радовались и мы, видя успех наших дружеских связей.

Это было 5 декабря 1981 года в Париже. Камерный музыкальный театр заканчивал свои гастроли во Франции и Бельгии. Осталось дать несколько спектаклей в Труа, Аннесси и Гренобле. Успех и признание были обеспечены, судя по отношению к нашим спектаклям в Париже, Бордо, Туре, Шамбери, Клермон-Ферран и т. д. Да и в Брюсселе тоже.

Успех и признание — хорошие учителя, если пытаться разобраться в их причине. Смешно думать, что они могут быть запланированы или предусмотрены. Хотя в пятнадцати странах Европы очень высоко оценили мои усилия в искусстве камерного музыкального спектакля, все же перед премьерой в Париже я чувствовал себя как в бане, когда разденешься, намылишься, а… вода вдруг перестает идти. Положение ужасное и унизительное, но сделать ничего нельзя. Стой голый, намыленный и жди!

Но вот всем все понравилось. И публике, и «высокой прессе». Но здесь лишь констатация успеха, результат, а не анализ причин. Нам поставили пять с плюсом и все. Радуйтесь (и мы радуемся), гордитесь и хвастайтесь (гордимся и хвастаемся) — это ваше право.

Поразмыслив же о том, что понравилось, или, если сказать научно, в чем генезис успеха, натыкаешься на тысячу недоделок, просчетов, разной величины огрехов. Это активничает практический навык режиссера, мешающий обобщению принципов. Можно обратиться к интуиции, но она уносит слишком далеко в перспективу, в будущее, рождает новые надежды. Вот тут и вспомнишь совет, данный мне в свое время Игорем Федоровичем Стравинским: «Никогда не переделывайте сделанное. Лучше создавать новое».