— Ох, бедняга, он ведь не жилец.

Ирина не поняла смысла слов, но в нее вселилась смутная тревога за судьбу своего нового приятеля — «цветовика», как звала его про себя, в шутку. В дальнейшем она относилась к мальчишке-паралитику с какой-то охранной нежностью. В пятом классе он с родителями переехал в другой город, но навсегда заронил в Ирине любовь к цветам. Она тоже завела альбом и стала засушивать в нем разные растения. Цветы постоянно снились ей — она танцевала среди живописных клумб и счастливая улыбка не сходила с ее лица. Няни ее так и звали — «девочка, которая во сне улыбается». А наяву Ирина мечтала, когда поправится, стать балериной.

В шестом классе, став подростком, Ирина впервые всерьез задумалась о своей внешности; физические недостатки стали доставлять ей ежедневные мучительные переживания, а мечта о балете отодвигалась на недосягаемое расстояние; ко всему, в нее вселилось тревожное брожение, неосознанное ожидание первой любви. Все чаще ее посещали обреченные мысли, что для таких, как она, кроме интернатов, нет другой юности и что всю свою жизнь она проведет в артелях инвалидов. В те дни только цветы и спасали ее от безнадежной апатии ко всему происходящему — она не только собирала их, но и рисовала и вышивала, и делала цветастые аппликации — цветы напоминали ей, что сама жизнь — счастье, что на земле, кроме любви, есть множество других радостей.

Как-то одна из воспитателей сообщила, что открылось новое училище декоративного садоводства, куда учащихся интерната принимают вне конкурса.

После окончания восьмого класса Ирина поступила в «цветочное» училище и с гордостью объявила родным, что теперь будет заниматься любимым делом, «самым красивым на свете».

В училище ей нравилось все: и маленькие светлые помещения с вьющимися и стелющимися растениями, и новые подруги, среди которых она особенно сдружилась с Галей, тоже хромоножкой, ставшей калекой после перенесенного полиомиелита. С Галей они были самыми старательными, пытливыми ученицами, обе на занятиях жадно впитывали все изучаемые предметы: цветы и их выращивание, аранжировка букетов, озеленение газонов и интерьеров; обе девушки мечтали стать «ландшафтными дизайнерами». Эти устремления всячески поддерживали преподаватели — в основном женщины — они постоянно напоминали ученицам, что только цветоводы, да еще модельеры выполняют основную миссию женщин — украшают жизнь. Давая понять, что они каста особых людей, преподавательницы ходили по училищу «цветисто» — с напускной значительностью, с непомерным чувством собственного достоинства.

Единственный мужчина преподаватель, несмотря на пожилой возраст, выглядел восторженным юношей; толстяк, с редкими седеющими волосами, с добрым открытым лицом, он уверял, что растения имеют душу, любят музыку и даже чувствуют плохих и хороших людей.

— …Возьмите розу. Вот считают, если на ветке два нераспустившихся бутона, один лучше срезать, чтобы все соки шли на другой цветок. Срезают, а второй не распускается. Вот так, мои милые барышни-цветочницы… Вот, пожалуйста, — он подходил к мимозе. — Видите, листочки не сжимаются. Почему? Потому что я… Правильно! Добрый человек. А попробуйте надломить мимозу и подойти к ней еще раз — она сожмется от страха… У меня дома есть свой доктор. Один кустарник, тип лимона. Я по его листочкам знаю, когда должен заболеть. Если вечером листочки опускаются — все, утром чувствую себя плохо… Есть, конечно, и вредные цветы, вызывающие аллергию. У ландыша, например, ядовитые испарения. Есть легенда, как в древнем Риме один старик проводник завел вражеское войско в долину ландышей. Там воины расположились на ночлег, а утром никто не проснулся…

Он призывал девушек «любить цветы, гладить их, разговаривать с ними» — особенно дикие полевые, «с истинно природным цветом и запахом». Он рассказывал, что во времена его детства и ромашки и колокольчики были намного крупнее теперешних, что от варварских набегов разных «друзей природы» и эти последние цветы исчезают, а некоторые, вроде водяных лилий, почти совсем исчезли.

После занятий Ирина с Галей ходили в кафе-мороженое или в кино. На улице они чувствовали себя неуверенно: то и дело замечали сочувствующие взгляды старух, подчеркнутое внимание женщин, полное безразличие мужчин — им постоянно напоминали о неполноценности, поэтому, прогуливаясь, они стыдливо озирались по сторонам, старались незаметно пройти под деревьями, чтобы никого не смущать своим видом.

Ирина умело скрывала горб шарфом или перекинутым через плечо платком, ходила не сутулясь, и многие не замечали выступа у правой лопатки, и хромала она не сильно. Конечно, ей стоило усилий с помощью клюшки передвигать больную ногу, но со стороны могло показаться, что она просто ее подвернула — внешне нога мало чем отличалась от здоровой и не бросалась в глаза. Зато лицо Ирины имело тонкий овал, а ее большим медовым глазам могла позавидовать любая кинозвезда. Галя с искренним восхищением расхваливала лицо подруги.

— Как говорится, с лица воды не пить, — отмахивалась Ирина. — Фигура для женщины важнее. Я бы много отдала, чтобы у меня было какое угодно лицо, а фигура нормальной.

— Может, ты и права, — вздыхала Галя. — Но у меня-то и лицо противное. Я безнадежная уродина. Вся нескладная, будто на меня кто-то наступил и ударил по ногам… И почему я тогда, в детстве, не умерла?! Всем было бы легче. И мне, и маме.

— Что ты говоришь! — возмущалась Ирина. — Посмотри, какие у тебя руки и волосы!.. И вообще, главное у женщины — душа. Вот посмотришь, мы еще с тобой вылечимся. Сейчас медицина знаешь как развивается? Скоро все будут восстанавливать. В Америке была такая бегунья — Вильма Рудольф. Она тоже не ходила, а потом ее вылечили. Она много тренировалась и стала чемпионкой мира по бегу. Вот так вот!

Ирина утешала подругу; сама слабая, она поддерживала еще более слабую и от этого приобретала уверенность в себе. В такие минуты ей на самом деле казалось, что рано или поздно они будут такими, как все.

Здоровье у Ирины было неважное, подточенное операциями и лекарствами, и постоянными переживаниями, но никто не видел ее в унынии — она умела скрывать боль; к тому же унаследовала от матери легкий независтливый характер… Но все же полновесной жизнью она жила только во сне, и только во сне ее улыбка была по-настоящему счастливой.