Работают вентиляторщицы — из ульев идёт нагретый воздух, медовый дух. И тут на пасеку слетается, сползается, сбегается немалая армия всякого жулья: мухи, жуки, муравьи.

Последние дни перед вылетом из улья наша пчела сделалась сторожем, стала злой, недоверчивой. Только сунься, вражина!

Вон они лежат в траве: три мухи, пчела из чужого улья — пчёлка-воровка — и ещё задушенный жук-бронзовик. На нём броня, как на танке, пчелиные жала ему не страшны. Но пчёлы облепляют его сплошным клубком. И не уйти бронзовику!

Наконец новое поколение пчёл вылетает из улья. Правда, перед этим в особо погожие дни молодняк уже вылетал раз или два. Но как осторожно, как боязливо! Пчёлки всё время держались лицом к улью. Минуту-две повисят в воздухе и — домой. Страшно в открытом космосе!

Однако после нескольких тренировок пчёлы осваиваются с новым делом. И вот настаёт их пора, они теперь лётные.

— Наконец-то! — сказал я, довольный, что пчела, о которой мы столько времени толкуем, сможет полетать — по цветам, по солнышку, по хорошей погоде…

Володя, улыбаясь, покачал головой:

— Пчёлы, между прочим, улей свой любят куда больше, чем полёты. За всю жизнь пчела проводит на улице дней шесть-семь…

— Сколько же всего она живёт?

— Зимняя дольше, а летняя — месяц, месяц с неделей…

Я смотрел на весело гудящую пасеку. Я собирался жить здесь месяца полтора. И не мог поверить, что всё это такое несметное пчелиное государство к моему отъезду исчезнет. А будут летать уже совсем другие пчёлы.

Но это было так!

…У лётной пчелы трудная работа: собрать нектар или собрать пыльцу, а потом с огромной этой ношей лететь в родной улей. Теперь я понимал, почему так тяжело опускаются пчёлы на прилётную доску. И сидят несколько секунд, вздрагивая брюшком, — дышат… Потом — скорей-скорей в леток, к приёмщице корма. И снова на работу — ей надо много успеть.

День за днём летала наша пчела. Но вот настал её срок, она состарилась, а вернее, износилась, как изнашивается старый автомобиль. В последний раз вылетела она за взятком. Насобирала нектару, как всегда, полный зобик, ничуть не делая себе послабления. Полетела назад, то и дело проваливаясь на изорванных, неверных крыльях, но кое-как дотянула всё же до знакомого аэродрома, спасибо встречный ветер утих.

Она тяжело бухнулась на прилётную доску и пошла, шатаясь, к летку. Её не жалели, на неё никто не обращал внимания. И она не жалела себя, спешила, пока не настала смерть, сделать всё, что ещё осталось ей сделать.

Вошла в леток, и к ней тут же подбежала приёмщица, вытянула капельку нектара и прочь, ничуть не думая, старая перед ней пчела или новая, увидит она её когда-нибудь ещё или нет…

Не увидит!

Старая пчела больше не любила родного гнезда. Теперь всё её существо стремилось только к одному: «Прочь отсюда!» Она выползла из летка, доплелась до края прилётной доски. Всё, санитарам будет меньше работы — последний долг перед ульем выполнен…

— Понял теперь, что это за пчелу мы подобрали? — сказал Володя.

Я посмотрел на то место, где лежала мёртвая пчела… Лупа, раскрытая книга, папиросы… Пчелы нет… Наверное, её подтолкнул ветер, она упала со стола и затерялась среди дремучего травяного леса.

Вечером, часов в десять, Володя, словно что-то вспомнив, тронул меня за плечо:

— Пойдём-ка.

Мы вышли на пасеку, остановились около одного из ульев.

— Ну-ка, послушай, — сказал Володя.

Я, как утром, приложил ухо к стенке улья — и снова за стеною был шорох от движения тысяч и тысяч пчёл.

— Не спят ещё? — спросил я удивлённо.

— Они никогда не спят, — сказал Володя, — ни одного часа за всю свою жизнь!

Меня эти Володины слова удивили, тронули за самое сердце.

— Почему ж они не отдохнут, Володь?! Он пожал плечами:

— Работают, брат… Работают! Так уж устроены. Сколько б ни накопилось в улье мёда и перги, они всё равно будут работать. — Володя положил руку на гудящий внутри улей. — Иной раз в гнёздах у диких пчёл находили мёду целые горы. Даже есть такое специальное слово — каменный мёд. Потому что он слежался — лет, может, за сто…

— Как за сто?

— А уж так. Летняя пчёлка, бывает, живёт и меньше месяца. А семья может прожить сто, двести и триста лет. Вон почитай, — он кивнул в сторону дома, — такие случаи были…

Сколько народа живёт в улье? В общем-то, я знал, что много. Но когда мне Володя сказал, я всё ж удивился. Примерно столько же, сколько в хорошем городе с десятком школ, с несколькими кинотеатрами, с городским парком, с кварталами новых домов и со старинными улочками. Главное население этого города — рабочие пчёлы. Их тысячи и тысячи.