– Пива хочешь пить?

Улыбнувшись по возможности добродушней, я отрицательно помотал головой:

– Не могу сейчас, к сожалению. Работа.

Бородач, внимательно выслушав, достал из кармана сторублевку, обернулся к стоящему за ним толстячку:

– Муслим, на, купи пива. Три! Семерка «Балтика» знаешь?

– Ну. – Тот побрел куда-то.

Закурив, бородач спросил:

– А какое дело приехал решать? Или так – про село пишешь?

– Да так… – Я сомневался, стоит ли ему рассказывать – могло оказаться небезопасным; но все же ответил: – Насчет церкви… Строительства, то есть, рядом.

– А-а, это целая война у нас. Ругаются, суды проходят. Газимагомедова зря, ясно, уперлась, но и Чепелов тоже…

– Что он?

– Ну, жесткий слишком мужик. Нельзя так. Договориться можно всегда, а он прямо танком.

Появился толстенький с тремя бутылками пива. Бородач радостно выхватил одну, открыл зубами, протянул мне:

– Выпей, друг. Хорошее пиво.

Я взял.

– Спасибо… И как он, танком?

– Ну как… Вот смотри, мне зеленку на дом уже год не дает. А почему?…

– А что такое зеленка? – в свою очередь, спросил я.

– Это разрешение на строительство, – неожиданно на хорошем русском объяснил толстячок.

Вахид шумно отхлебнул «Балтики», затянулся сигаретой:

– И вот не дает строить. Потому что я нерусский. И место есть, и всё. А разрешения не дает. А я в девяносто девятом на Хаттаба ходил, вахов ненавижу, хоть, – хохотнул, – хоть и зовут похоже. Ненавижу! – Тут же зло скривился. – А он меня в них записал.

– Извините, – чувствуя, что реальность разрушается, промямлил я, – каких вахов?

Бородач развел руки:

– Ну-у, ты совсем не знаешь ничё! Ваххабиты это. Так называют. Еще – хоббиты.

– Ясно. – Расспрашивать, кто такие ваххабиты, не стал; слышал, что вроде бы течение в исламе есть, агрессивное.

– И он меня, Чепелов, таким же считает. Как встретит, брови сведет, говорит: «Когда бороду сбреешь?» А мне нельзя сейчас – у меня друг умер. Год бороду носить надо. В августе уберу… И с Гаджимагомедовой договориться не хочет. Нет, и всё слово. Строителей тут разгонял, мало совсем до драки осталось. А если б драка, то страшно бы стало. Все драться готовы.

– М-да…

Бородач говорил долго, много, иногда, как и в случае с Михаэлем, я переставал понимать, что говорит (горячась, он, кажется, переходил на свой язык, а временами отключался мой слух). Но приходилось стоять, – а что было делать? куда идти? – прикладываться к бутылке (пиво было теплым и каким-то выдохшимся), кивать, делать вид, что я весь внимание… Приятель Вахида сидел на корточках, вид у него был отстраненный – он явно убивал время минуту за минутой.

У меня спасительно зазвонил мобильник.

– Извини, – я шагнул в сторону. – Да?

Это был Виктор Федорович. Он сообщил, что отец Александр должен получить благословение на встречу со мной вышестоящего священника. Решение будет, скорее всего, уже завтра… Спросил, какие у меня на сегодня планы.

– Да в общем-то – никаких больше.

– Тогда я подъеду, увезу вас в гостиницу.

– Хорошо бы, – отозвался я, с трудом сдерживая в голосе радость. – Посижу, записи начну расшифровывать, чтобы в Москве побыстрее материал подготовить…

Только я оторвал трубку от уха, Вахид продолжил свою эмоциональную речь, точнее, повел ее по второму или третьему кругу:

– А я не враг же! Я в девяносто девятом в ополчении был, под Кизляром стоял против вахов. А он не хочет зеленку дать. А где жить? У брата живу, мешаю семье его. Сам хочу хозяином быть. Жену взять, чтоб все хорошо было… Скажи Чепелову, друг…

Наконец-то появилась Надежда Николаевна, и Вахид, сунув недопитую бутылку в урну возле крыльца, пошел показывать ей свои произведения. Толстячок последовал за ним.

Я выдохнул с облегчением, мысленно торопил депутата на постоянной основе.

Следующий день, по всем предпосылкам, должен был повторить предыдущий. Опять интервьюшки, выслушивание жалоб, ожидание неизвестно чего в редакции или возле. Но получилось иначе – он был заполнен не очень сложными делами, довольно интересной поездкой и пролетел быстро…

Часов в восемь утра позвонила Надежда Николаевна.

– Вы не хотели бы съездить в Коктюбей?

– Не знаю, – спросонья промямлил я. – А что это?