Шрифт:
Пока не пришли на работу в контору заключенные, Шегаев привел себя в порядок. В столовую не ходил, выпил кружку кипятку с остатком выданной на дорогу пайки. Но по зоне прошелся, поглядел что к чему.
Мужской и женский бараки стояли рядом, третий, конторский, где ночевал, чуть поодаль. С одной стороны, как обычно, расположилась баня-вошебойка, с другой — кухня. Медчасть ютилась там же, где и контора. Возле женского барака городили, похоже, еще один — там из снега торчали столбы, наполовину забранные досками; скорее всего, отдельный барак для административно-технических работников: когда лагпункт оперится, обустроится, там поселятся бухгалтера, нормировщики, экономисты, завстоловой… непременно какой-нибудь курьез: скажем, пожарник, который целыми днями учится играть на баяне.
Да-а-а…
Работа здесь понятно какая: должны, раз сельхоз, валить деревья, корчевать пни, очищать делянки. Простая работа, физическая — обычный рабий труд.
На рабьих работах норма никогда не выполняется — попробуй-ка из промерзлой земли корни голыми руками рвать. Значит — штрафная пайка; а на двухстах граммах далеко не уедешь. Приработка в такой дыре быть не может. Это в Чибью, где начальство рядом, можно кое-где подхалтурить: монтер проводку починит у начальника или вольнонаемного, слесарь отремонтирует замок, из ворованной железки соорудит нужный в хозяйстве серп. Через внутренний товарооборот каждый получит то, что нужно, в обмен на то, чем владеет: электрик сопрет керосина, отнесет в пекарню, там его снабдят такой же спертой мукой. В Чибью работяги умудрялись жить на левых хлебах, а пайки свои сушили и отправляли посылками домой, семье. А здесь — дичь. И следовательно, должен быть неподалеку какой-нибудь овражек, куда сносят умерших. Везде есть, но в такой-то глухомани, на такой гибельной бескормице овражек нужен позначительней…
Строения охватывал традиционный частокол, оснащенный поверху несколькими рядами колючки. Где-то возле барака охраны негромко трещал мотор. На столбах горели электрические лампочки. Снаружи натянуты длинные рыскала, и гремят по ним цепями сторожевые овчарки. Выглядели псы довольно сытыми, но при всяком движении внутри зоны поднимали остервенелый лай. По углам — лагерные вышки. На каждой попка торчит. Завидит во внеурочное время узника, непременно выкрикнет: «Кто идет?!» А виновник должен тотчас же ответить: к примеру, з/к такой-то, статья такая-то, срок такой-то направляется в сортир с целью оправиться.
«В общем, — заключил про себя Шегаев, — сельхозом это все называется или не сельхозом, а порядок такой же, как везде».
Когда вернулся, в конторе уже сидели двое. Шегаев поздоровался и сказал о себе то, что положено говорить при знакомстве, — статью, срок, имя. Они тоже представились: учетчик Богданов и главбух Вагнер. Оба тянули по пятьдесят восьмой. И Богданов тут же принялся посвящать его в детали тутошней жизни.
По его мнению, хозяин — начальник сельхоза Карпий — получил эту должность как человек психически травмированный, не способный более работать в органах.
— Конечно, — говорил Богданов жарким шепотом изможденного, обессиленного человека, — одно дело на войне людей гробить, в бою, когда тебя самого убить могут, другое — безоружных истязать! Да еще заведомо зная, что они ни в чем не повинны. Вот он и спятил!..
— Конечно, — кивал Шегаев, а про себя усмехался.
«Заведомо зная!» Ничего себе! Ему-то всегда казалось, что наоборот: следователи заведомо уверены, что узники виновны, только не хотят признаваться в содеянном… И что касается состояния психического здоровья, тоже ерунда: если Карпию нельзя оставаться следователем, то почему можно быть начальником лагеря? Разве тут ответственности меньше? И разве можно считать новую должность понижением?
Впрочем, не веришь — прими за сказку. Так что сомнений своих Шегаев не высказывал — слушал да кивал.
— Тяжело с ним дело иметь! — торопливо говорил Богданов. — Очень тяжело! Совершенно неуравновешенный тип! Злой, очень сильный. Без башки. С наганом не расстается! Вспыльчивый, как… — Богданов замялся, да так и не нашел сравнения и закончил: — В общем, явный псих!
Главбух Вагнер вздохнул укоризненно:
— Любите вы, Володя, словами бросаться…
Богданов смущенно покрутил головой. Позже Шегаев узнал, что до того, как стать лагерным бухгалтером, Вагнер был врачом-психиатром.
— Ну, не знаю, псих он или не псих, — сказал Богданов. — А только вы с ним тут поосторожней.
— Понятно… Он черный? В смысле, волосы черные? С чубом?
— Седой, — ответил Богданов. — А чуб вот такой у него, ага, — покрутил пальцем надо лбом. — А что?
Шегаев пожал плечами.
— Нет, ничего.
Когда они погрузились в свои бумаги, Шегаев притулился у печки. Богданов молод и зелен — еще и года не кантуется. Страха своего не расхлебал… Но в одном он прав. Здесь, в таежной обители, на отшибе, в стороне от большого лагерного начальства, хозяин, то бишь начальник лагеря (или как там его? — сельхоза), — царь и бог. С ним не поспоришь. Отсюда жалобы не доходят. Чуть что не так — и вот он, акт, а в акте черным по белому: умер. Поболел — и умер. Лепила хотел помочь — да не вышло, недуг сильнее оказался. Жаль, конечно, но современная медицина не со всякой болезнью может справиться… Или того пуще: убит. Сдурел, дескать, на конвой кинулся, к лесу побежал… Разве мало случаев, когда люди от отчаяния сами под пулю бросаются? Что ж оставалось делать? Вот она, бумага-то, все в ней про этого дурного зэка прописано: при попытке к бегству…
Он дожидался, когда его вызовет начальник, и ему почему-то очень не хотелось, чтобы при встрече Карпий его вспомнил. «Погоди, погоди, — скажет, щурясь. — Это не тебя ли я года три назад на следствии обрабатывал? Не ты ли там у меня запирался все, фордыбачил, не подписывал?..»
— Вот глупость какая! — подумал Шегаев, рассердившись на самого себя. — Сколько через грабки Карпия прошло таких, как я! Чушь полная! Ни черта не вспомнит.
Так и вышло — Карпий не вспомнил.
Не узнал.
Надо сказать, он и сам очень изменился.
Прежде это был молодой великан, пышущий здоровьем и силой, с какого рисовать пахарей для сборничков русских былин. «Сошел Святогор с добра коня, захватил сумочку рукою, — не мог и пошевелить, только сам по колена в землю ушел. — Что это у тебя в сумочку накладено? — В сумочке у меня тяга земная. — Да кто ж ты есть и как тебя зовут? — Я есть Микулушка Селянинович!»
Теперь же…
Впрочем, фигура осталась почти прежней — только, пожалуй, стала сутуловатой, а вместо тогдашней костной мощи в ней проглядывала костлявость. Кроме того, Карпий и впрямь совершенно поседел — взамен смоляного чуба на лоб падал теперь белый. А лицо стало каким-то изжеванным, мятым, будто по нему сначала безжалостно били колотушками, а потом безуспешно пытались отформовать по-прежнему.
Но больше всего изменились глаза. По ним прошлись мочальной кистью с белилами: водянистые, напряженные, навыкате, с расширенными отчего-то зрачками, они смотрели стеклянным, отталкивающим взглядом.
— Добрый день, — сказал Шегаев, останавливаясь посреди кабинета. — Гражданин начальник, я топограф, прибыл по приказу Управления лагеря. Ознакомьтесь, пожалуйста.
— Топограф? — переспросил Карпий. Не сводя с Шегаева своего мертвого взгляда, он уперся кулаками в стол, медленно поднялся, сделал несколько шагов, обходя вокруг и все так же не спуская с него немигающих глаз. — Да неужели? Вот здорово — топограф! Топограф нам вот как нужен! — оживленно сказал он, одной рукой чиркнув себя большим пальцем по горлу, а другой беря протянутые бумаги. И при этом впервые моргнул, но глаза так и остались мертвыми. — Наконец-то! Задыхаемся мы тут. Бездорожье, дичь! Дорога нам вот как нужна! — и опять по горлу пальцем. — Расконвоированный, значит, — бормотал он, просматривая документы. — Так-так… Пятьдесят восьмая десять… ну хорошо, забирай!
Шегаев взял свои удостоверения, а Карпий снова стал расхаживать по небольшому пространству кабинета, всякий раз едва не задевая. При этом то и дело останавливался и замирал, упираясь взглядом.
— Ни со станции привезти, ни на станцию отправить! А продукцию осенью как сдавать? Понимаешь? Ты мне дорогу дай, топограф! Нам без дороги никак! Край! Позарез, позарез надо! Погибнет хозяйство без дороги! Себя не прокормим, не то что людям овощ!..
И все чиркал и чиркал пальцем по горлу.
Карпий толковал про вывоз овощей, и Шегаев невольно представил себе подводу, груженную горой зелени, салата и розово-лиловой редиски. Между тем в окно отчаянно билась метель, и происходящее в кабинете, расположенном где-то за шестидесятым градусом северной широты, казалось подернутым рябью не то сна, не то бреда.
— Так что уж ты, топограф, дорогу дай! Средства нам отпущены, дело за тобой!
Впрочем, забота Карпия была Шегаеву куда как понятна — сам вчера ехал. Овощ не овощ, а даже мешок муки привезти, и то дорога нужна.
Однако строить лежневую дорогу через заболоченную тайгу — дело нешуточное. Тем более что, как он уже знал, поговорив в конторе, сельхоз не располагал ни техникой, ни мастерами, не говоря уж о дорожном инвентаре.
— Какой инвентарь?! — горячился Карпий. — Ерунда! Ты, главное, прямую проложи! Пробей линию! От ворот — прямо на станцию Песчанка! Р-р-р-раз! И все! Будешь идти впереди и показывать, а я за тобой бригады пошлю! Ты идешь — заключенные просеку рубят! Да мы в три дня пробьемся!..
Замолчал, стал чиркать спичками, прикуривать. Руки подрагивали.
Шегаев молчал, подбирая слова.
Он мог бы сказать правду — ту именно, что, к сожалению, начальник сельхоза не имеет ни малейшего понятия о дорожном строительстве. Тем более о строительстве дорог через заболоченную северную тайгу, где встречаются не только топи, но и реки, через каждую из которых придется сооружать мост. И что не только мост, а даже прямую проложить — это довольно сложная инженерная задача, никоим образом не решаемая с кондачка. И еще много разных сторон правды мог бы сейчас Шегаев обрисовать.
Но он хорошо понимал, что Карпий, специалист по «физическим воздействиям», все равно ему не поверит. Карпию некогда и неоткуда было набраться знаний хотя бы в такой степени, чтобы признать их неохватность, а затем, признав, доверять специалистам. Попреками дела не поправишь. Остается лишь констатировать, что назначить Карпия — человека, не сведущего ни в какой технике, кроме техники рукоприкладства, — начальником, доверив ему людей и хозяйство, могли только такие же ненормальные, как сам Карпий. Либо, конечно, те, кого ни в коей мере не волнует ни судьба доверяемого хозяйства, ни будущее доверяемых людей.
— Я понимаю, — осторожно сказал Шегаев. — Конечно, дорога сельхозу очень нужна. Вы совершенно правы. Но давайте по порядку. Это дело не одного дня, не двух. Поэтому распорядитесь, пожалуйста, насчет того, где мне жить и хранить инструменты…
Карпий оскорбленно вскинул брови, нахмурился.
— Что значит — где жить? Жить где все — в бараке. Инструменты в конторе держи, не пропадут.
— Почему в бараке? Я на вольном хождении.
Начальник просверлил его недобрым взглядом.
— Пока больше негде. Потом организуем что-нибудь.
— Хорошо. Затем, если можно, определите, какая рабсила в моем распоряжении. Каждый шаг будет связан с прокладкой визирок и просек. То есть с лесоповальными работами.
Карпий раздраженно постучал пальцами по папиросной пачке.
— Ты о мелочах не думай! Ты думай о главном! О дороге думай!
— Конечно, конечно! — поспешил успокоить Шегаев. — Именно о дороге! Я ведь и говорю: покажите мне имеющийся изыскательский материал. Есть он? Вы же не в случайном месте лагерь ставили? Какие-то привязки у вас были?
Карпий так туманно посмотрел и так пожал плечами, что Шегаев и без слов понял: в случайном месте ставили! Без привязки!.. Господи, да разве он сам не знает, как это делается! Пригнали этап невесть куда, начальник топнул ногой: тут будете жить!..
— Погоди! — оживился Карпий, что-то припомнив. — Погоди, погоди! Как же! У агронома у моего карта есть! Рыбовед оставил! Он тут озера обследовал! Мы с ним мараковали! Рыбы тут — как грязи! Была бы дорога, так мы бы эту рыбу!.. Эх, топограф! Дорогу, дорогу давай! Режет она, режет! Давай! Иди! Занимайся! Я саботажа не потерплю!..
— Это Камбала, что ли? Есть такой. — Богданов кивнул. — В бараке ищи.
— Какая камбала? — удивился Шегаев.
— Да агроном-то. Кличка у него такая. Уголовник.
Сравнительно недавно построенный барак давным-давно покосился и почернел. Крыт он был где парусиной, где корой, где заплатами из просмоленного картона, какой в городах идет под вар на плоских крышах, а где и невесть откуда взявшимися здесь кусками жести. В полумраке, прореженном тусклым светом щелей, маячили понурые, землисто-серые лица. То есть обычный барак, от прочих, виданных-перевиданных, отличавшийся только странным отсутствием всяческих троек, столь привычных в других местах: ни тройки по размещению (в каковую, по идее, Шегаев и должен был бы обратиться с вопросом о Камбале), ни тройки по культурно-просветительской работе, ни тройки по соцсоревнованию, ни по ударничеству, ни по борьбе с побегами, ни прочих.
— Не подскажете, где Камбала обретается? — спросил Шегаев.
Доходяга, которому он задал этот вопрос, был одет во что-то вроде дамской жакетки и сутуло сидел у порога, копошась по делу: оборачивал ступни тряпками поверх какой-то вовсе уж, наверное, износившейся обутки. Затем намеревался, вероятно, крепко-накрепко повязать обрывками истлелых бечевок, валявшихся возле.
Вяло махнул рукой куда-то в глубину:
— Там.
И верно, там искомый Камбала и обнаружился.
— Здравствуйте, — вежливо сказал Шегаев. — Камбала? Я топограф.
— Ну, ну, — Камбала понимающе кивнул, окидывая пришельца цепким взглядом. — Топограф. Как же. Это, стало быть, по части этого, как его…
— Геодезист, — пояснил Шегаев.
— Вот и я об том…
— То есть, проще говоря, землемер.
— А, землемер! — Камбала просветлел лицом. — Вот я и толкую…
— А вы тут, стало быть, агрономом?
— Агрономом, — Камбала приосанился. — По земледелию.
Ясное дело, агроном из этого уркагана был примерно как из морковки мыльница. Впрочем, Шегаев и не такое видел. Как-то раз спросил у пикетажника из блатных, как же у него среднее образование, коли складывает семь и двенадцать — и ошибается. «Тебе-то что? — невозмутимо отвечал уркаган. — Я ведь в среднем по печатному читать могу? Могу. И по письму в среднем кумекаю!..»
— Карпий говорит, у вас карта какая-то есть. Рыбовед составлял.
— Карта? — Камбала поджал губы, явно собираясь по такому случаю что-нибудь да выцыганить.
— Повторяю для ясности: меня Карпий прислал.
— Ишь ты, диво-то какое! Карпий его прислал!..
Камбала вздохнул.
— Карта есть, конечно. Куда нам без карты.
Полез в карман ватника, пошарил, извлек несколько бумажек, одну из которых, изрядно замусоленную, и протянул.
— Осторожней…
Как Шегаев и ожидал, это была вовсе не карта, а всего лишь глазомерная копия маршрутного хода. Безвестный рыбовед шел когда-то через тайгу, отмечая контуры крупных озер. По его произвольной зарисовке можно было сделать только один вывод: воды в районе и впрямь хватает. Что, возможно, самым решительным образом свидетельствовало в пользу организации рыбного промысла. Но перспектив дорожного строительства эта замызганная цидуля никоим образом не проясняла…
— Спасибо, — разочарованно сказал Шегаев, возвращая листок. — Больше ничего нет?
— Нет, — помотал головой Камбала, копошась в бумажках. — Откуда? Да мне и не надо. Я ж тут не по картам! Я по агрономии!
Актовый зал был точь-в-точь как в Межевом институте — большой, просторный. По бокам колонны с капителями ионического ордера. Сверкающая хрусталем люстра, ряды деревянных кресел с откидывающимися сиденьями.
Там, где с левой стороны возвышалась трибуна, а правее — стол, за которым рассаживался президиум собрания или члены Ученого совета, на возвышении по центру стоял гроб, обложенный венками и букетами красных гвоздик.
Красного вообще было очень много: ленты, венки, нарукавные повязки, орденские подушки — все горело кумачом.
Большая часть присутствующих сидела, остальные, кому не хватило места или оно было для них не по чину, стояли по бокам в проходах и теснились у дверей. Одеты были парадно, торжественно, при регалиях, многие, если не большинство, в военной форме, в начищенных сапогах, бросавших блики на такой же начищенный, только не глянцево-черный, а красно-коричневый, под вишню, паркетный пол. Соблюдали благоговейную тишину, а если переговаривались, то вполголоса.
К трибуне по очереди подходили выступавшие. Шегаев различал обрывки фраз: «Потеряли смелого бойца!.. Отважный воин!.. Вся жизнь и все силы!.. Теснее сомкнуть ряды!.. Каждый должен отныне!.. Пример для каждого!.. Клянемся, что и впредь!..» В целом же речи сливались в невнятный шум, и он никак не мог понять, чьей памяти посвящена эта гражданская панихида.
Однако в какой-то момент человек, ведший процедуру, отчетливо сказал:
— Думаю, товарищи… нам следует послушать… товарища Шегаева!
Шегаев вздрогнул и похолодел — ему почудилось, что он узнал этого человека.
И действительно, нельзя было ошибиться, глядя в его рябое лицо с сощуренными рысьими глазами, слыша голос — глухой, негромкий, с отчетливым кавказским акцентом.
А тот продолжал говорить — говорить медленно и веско, делая неожиданные паузы, которые ставили слушателя в тупик и заставляли задуматься над самыми простыми словами, ища в них какой-то новый, особый, какой-то очень глубокий и важный смысл:
— Товарищ Шегаев… хорошо знал… ушедшего от нас… товарища. Даже… очень хорошо. Прошу вас, товарищ Шегаев!
Шегаев растерянно встал. Человек глядел на него с затаенной усмешкой в желтых глазах, и Шегаев понимал, что должен подчиниться, ибо сама мысль о неподчинении выглядела настолько фантастичной, что просто не могла уложиться в мозгу.
Но при этом Шегаев совершенно не представлял, что именно должен сказать.
Вдруг он заметил белый чуб, выглядывавший из гроба. Перевел взгляд на большой портрет, обрамленный кумачом и черными лентами, и увидел лицо Карпия.
— Страшная сволочь был этот Карпий! Страшенная! — весело сказал профессор Красовский, который, оказывается, сидел возле.
Шегаев изумился тому, что профессор тоже знает Карпия. На его взгляд, Красовский вообще мало интересовался окружающим миром. А уж личности вроде Карпия и вовсе не могли найти отражения в его сознании — оно было до отказа забито математикой, необходимой для исчисления истинной формы геоида (тела, каким на самом деле является Земля вопреки мнению большинства, полагающего, что она представляет собой шар). Когда Шегаев, бывший учеником Красовского и, более того, заместителем по кафедре, заходил в кабинет на втором этаже бывшего дома Демидовых в Гороховском переулке, ему временами казалось, что даже на него, человека довольно близкого, профессор смотрит всего лишь как на один из аргументов сложной математической функции.
И вот на тебе — оказывается, он знает Карпия!
— Скажите правду, — посоветовал Красовский, пожав плечами. — Что вам терять?
«Правду! — обрадовался Шегаев. — Конечно же! Просто правду!..»
Воодушевленный этой мыслью, он сделал ватный шаг по направлению к трибуне.
Конечно же — правду! Всю правду!
Он скажет, что делал Карпий с людьми. Как безжалостен был, как бездушен. Скажет, что в нем нет ничего человеческого!..
И вдруг поймал на себе прищуренный рысий взгляд — пронзительный взгляд, прямо-таки рентгеновской силы. И услышал насмешливый голос:
— Нет, товарищ Шегаев!.. Вы, товарищ Шегаев, не можете сказать такую правду! Потому что, товарищ Шегаев, это не правда, а неправда!
Шегаев похолодел, внутренне заметался, хотел крикнуть, что он лучше знает правду! кто как не он знает настоящую правду! — и проснулся.
Барак переживал фазу утренней активности. То и дело хлопала дверь, клубы холодного пара мешались с надышанным воздухом. Изможденные люди копошились на нарах. Шегаев и по себе замечал — каждое утро хочется перебрать, заново переложить под тлелым блошиным матрасом имущество, которым ты безраздельно владеешь, — пусть даже на взгляд вольного оно и представляет собой совершенно незначительный хлам. И чем меньше сил и жизни остается в человеке, тем больше времени уходит у него на любование своими нелепыми пожитками — огрызком карандаша, обрывком бечевки, а то, бывает, и какой-нибудь деревяшкой или приглянувшейся почему-то еловой шишкой.
Сел, стянул шапку, всласть почесал зудящую голову.
За ночь все в нем окончательно выстроилось и стало понятным.
Хочет Карпий того или не хочет, а дело пойдет так, как только оно и может идти. Заведомо известно, что румб на станцию Песчанка — примерно ЮВ. Направление линии железной дороги Котлас — Воркута — ЮЗ-СВ. Следовательно, первым делом нужно проложить в сторону железнодорожной станции Песчанка инструментальный ход — в порядке предварительного изыскания. Он, разумеется, не выйдет к самой станции, чудес не бывает. Но в любом случае пересечет линию. Вторым ходом идти от точки пересечения к станции. Третьим, на этапе корректировки, в зависимости от отклонений, дать точную ось будущей дороги — ту самую прямую, что приведет от станции Песчанка к лагерю.
Это — работа. Честная работа, дающая верные результаты. А то, что желает Карпий — чтобы волшебник Шегаев единым махом указал прямую дорогу, а за ним добры молодцы тут же начали рубить просеку, — так это самая натуральная чепуха и глупость!
Соображения его были настолько бесспорны, что в кабинет Шегаев входил, чувствуя в себе задор и силу, достаточную, чтобы переубедить и переупрямить даже такого остолопа, как начальник сельхоза Карпий.
Через полторы минуты он вылетел из двери, как вылетает пробка из бутылки с теплым шампанским.
— Сволочь! Мозги мне будешь крутить! — летело вслед. — Если ты мне, сука, завтра не дашь дорогу, я тебя к лошадиному хвосту привяжу! Силой потащу гада! Ему государство дало в руки инструмент! а он будет делать еще какие-то изыскания! а сельхоз будет сидеть и ждать, покуда рак на горе свистнет!..
Пятясь, Шегаев вытер мокрый лоб.
— Вражина! — ревело за дверью. — Вредитель! Убью гада!..
Вагнер крякнул.
— К хвосту, значит, — пробормотал Богданов. — Я же говорю — псих. Вон, в леднике сколько людей поморил.
Шегаев поморщился. Честно говоря, ему не хотелось знать ничего нового. Но все же переспросил:
— В каком леднике?
— Да обыкновенный ледник — ямина, досками закрывается… На мороз-то не поставишь голого, все увидят, что начальничек творит. Жаловаться, конечно, все равно некому, ну а вдруг?.. Так он придумал — в ледник человека загоняет. Через сутки воспаление легких. Следов никаких, а мало ли в лагере народу болеет? Он за болезни не ответчик, они от микробов происходят…
— Жену тоже поколачивает, — хмуро заметил Вагнер. — Бытовичкам жаловалась. Они к нему квартиру убирать приходят. Совсем, говорит, муж ее из ума выжил. Бьет, говорит, почем зря. И вовсе, говорит, ухайдакать грозил… экий сатрап.
Барак подрагивал от ветра. Бригады, вышедшие на работу, занимались расчисткой участков под делянки.
— Поморозятся к черту, — вздохнул главбух. — Во как заворачивает!
Шегаев взглянул в окно и тоже вздохнул.
— Ладно, просеку рубить — это я его отговорю, — сказал Вагнер. — Это не дело, когда гарантии нет. А если не в тую, так по-новой руби? А спросят потом, я что скажу? А ну, Вагнер, иди сюда. Работа бросовая? — бросовая. Наряды подписывал? — подписывал. Отвечай по всей строгости!
Он возмущенно смотрел на Шегаева, как будто ожидая принципиальных возражений.
— Верно, — вздохнул Шегаев. — Может аукнуться.
— Еще как может! — главный бухгалтер так покачал головой и так безнадежно махнул рукой, что всякому стало бы понятно: за счетами и в нарукавниках этот человек смолоду, на долгом своем бухгалтерском веку насмотрелся он всякого, и на мякине его не проведешь.
Однако Шегаев уже знал, что на самом деле Вагнер стал бухгалтером совсем не смолоду и вовсе не по своей воле.
Причиной поворота жизни стало то, что Константин Ермолаевич Вагнер написал научную статью.
Когда он принимался за сочинение своего злополучного труда (была середина двадцатых годов, ему и самому в ту пору едва перевалило за двадцать, наукой был увлечен страстно, со всей присущей молодости отвагой и пылкостью), то и вообразить не мог, сколь значительные последствия его ожидают. То есть он, конечно, предполагал некоторые из этих последствий, но предполагал совершенно неверно. Так, например, ему представлялось, что именно эта статья (году в 26-м помещенная в «Журнале невропатологии и психиатрии») выведет его, молодого психиатра, ученика Петра Борисовича Ганнушкина и одного из пылких поклонников академика Павлова, в круг самых ярких столичных ученых.
Статья действительно привлекла внимание профессионалов и вызвала бурное обсуждение в интеллигентской среде, поскольку неопровержимо, с привлечением богатого материала доказывала, что психофизическое состояние большого процента обследованных жителей деревни Загорье и села Звонкого оставляет желать лучшего; более того, в большом числе случаев зарегистрировано проявление ультрапарадоксальных реакций.
Выводы статьи носили скорее социологический, нежели психологический характер, и увязывали настоящее состояние психики обследованных граждан с предшествующими событиями — то есть, в сущности, объявляли массовое развитие неврозов последствиями Революции и Гражданской войны.
Заключительная часть представляла собой набросок проекта большой работы, рассчитанной на годы, если не на десятилетия, и предполагавшей распространение опросной сети на всю Россию.
Следователь, занимавшийся делом Вагнера, заинтересовался именно темой ультрапарадоксальных реакций. Вагнеру пришлось подробно объяснить ему, что это такое. Он рассказал о законе Тейлора, напрямую увязывающем раздражитель и реакцию на него, а также о довольно изощренных экспериментах, с помощью которых удается проследить нарушения закона: сначала уравнительную фазу — состояние, когда испытуемый одинаково реагирует на сильные и слабые раздражители, а затем и парадоксальную, при которой реакция на слабые раздражители оказывается сильнее, чем на сильные.
«А потом, значит?» — заинтересованно спрашивал следователь, человек лет тридцати, в 16-м году ушедший на фронт со второго курса химического, на чем его образование и закончилось. «А потом, если исследователь продолжает расшатывать психику испытуемого, наступает следующая фаза, ультрапарадоксальная. В ультрапарадоксальной привычная нам картина встает, если можно так выразиться, с ног на голову: на негативные стимулы испытуемый реагирует положительно, а на позитивные — отрицательно». — «То есть, например, его бьют, а он смеется?» — требовал уточнений следователь. «Именно. Пытаются приласкать — визжит. Предлагают сахар — не ест. А горчицу — ложками».
Химик-недоучка изумленно покачал головой.
«Вот как!.. И в жизни такое бывает?» — «В том-то и дело! Как раз результаты опросов и показали, что представители исследуемой группы часто демонстрируют ультрапарадоксальные реакции». — «Как часто?» Вагнер разводил руками: «Да почти всегда». — «А почему?» — «Потому что их сознание существует в состоянии сшибки. Сшибки одного пласта сознания с другим. Столкновения противоположных, но одинаково важных мотиваций. Например, человек полагает для себя благом то-то и то-то. А ему говорят, что благом является нечто совершенно иное, и если он не признает этого, то будет сурово наказан». — «А конкретней?» — «Конкретней я не знаю, — выворачивался Вагнер. — Я же психиатр, а не экономист. (Тогда ему еще и в страшном сне не могло привидеться, что относительно скоро он станет бухгалтером.) Это вам видней…» — «Разве? Почему же мне видней? Вот именно, что психиатр — вы! Так что уж пример, пример приведите!» — настаивал бывший студент.
Приводить примеры Вагнеру не хотелось. И он не только ругал себя за непредусмотрительность (надо же было выбрать столь опасную тему для своих исследований), но и грешил на учителя, который, как человек опытный, не раз имевший дело не только с теперешним ОГПУ, но даже и с прежней ВЧК, мог, казалось бы, предвидеть столь простые и неприятные продолжения вагнеровских обобщений.
«Ну а все-таки? Почему не говорите?»
Было непонятно, зачем следователь так добивался ответа. Мог бы еще раз просмотреть статью, где все написано вполне доступным образом. Впрочем, статью в протокол не впишешь, лучше иметь изложение ее сути устами подследственного… Вагнер хвалил себя по крайней мере за то, что покривил душой, предположив, что выявленное им распространение невротических патологий объясняется событиями прошлого; это была правда, но не вся, поскольку главная причина, несомненно, — события настоящего: например, необходимость для крестьянина терпеть начальство, поддакивать и угодничать, имея между тем в душе горькую, незабываемую, не пораставшую быльем обиду за то, что оно, начальство, поманив землей в 17-м, так подло затем обмануло, а теперь и вовсе норовит отобрать последнее. Да если б одна эта обида! сколько их!..
«Почитайте статью, там все написано», — разводил руками Вагнер.
В конце концов он получил три года ссылки, благополучно ее отбыл (в Нарыме жил ровно напротив той избы, в которой некогда коротал недолгие дни собственного здешнего затворничества Иосиф Джугашвили), второй раз сел в тридцать пятом, по большому делу психиатров, и то, что поток жизни выбросил его в конце концов на отмель бухгалтерского поприща, следовало, на взгляд Шегаева, расценивать как несусветное везение…
— Верно говорите, Константин Ермолаевич! — поддержал Богданов. — Должен же понимать! Его и самого за бросовые работы по головке не погладят…
Они помолчали.
— Слушай! — вдруг оживился Богданов. — А ты по звуку можешь ход наметить?
— По какому еще звуку? — хмуро осведомился Шегаев.
— Поезд же слышно! Он гудит, когда на Песчанку приходит!
— Слышно, — сдержанно подтвердил главбух. — Иногда.
— Не иногда! Почти каждый день, если тихо! Морозы стояли, отлично слышно было! — горячился Богданов. — Ту-у-у! Ту-у-у! По гудку и взять!
Шегаев хмыкнул. По гудку! И на сколько верст он ошибется по этому гудку? На три? На пять? Все равно глупость. Не рубят просеки по звуку.
— Я на лиственницу залезу! Которая у ворот, высокая! Сам поезд увижу! Или хотя бы дым!
— Может, тебя просто за уши поднять? — съязвил Вагнер. — Как злые дядьки мальцам Москву показывают, знаешь?
— Да ладно! С лиственницы точно видно! Точно! Зуб даю!
— Зуб он дает!.. Сколько у тебя осталось-то их?
— Вот!
Богданов, чистая душа, весело ощерился. Зубов у него и впрямь осталось немного.
— Можно попробовать, конечно, — сказал Шегаев, морщась. — Больше ничего не остается.
— Вот именно, — вздохнул Вагнер.
Встретились они в тот же день, но уже после обеда. То ли еда успокоила слабую психику начальника, то ли просто утром Карпий встал не с той ноги, и лучше было вообще к нему тогда не подходить, — так или иначе, слушал теперь спокойно, только бровями двигал да играл желваками. Шегаев говорил деловито, без подобострастности. Так, мол, и так, гражданин начальник. Данных нет. Мои инструменты могут только мерить углы. Таких инструментов, что позволяли бы сразу прокладывать прямые в нужные места, люди еще не придумали. Но утром слышен гудок паровоза, и я попытаюсь взять румб по звуку. В любом случае, три бригады рабочих пока ни к чему. Дайте мне десять человек. Рубить буду не просеку, а визирку — узкую, в один метр шириной. Если ход окажется удачным, она станет осью будущей дороги. При нужде ее легко расширить — простым метром сделает любой бригадир. В случае же больших отклонений — если визирка выведет далеко от станции, — обратным ходом придется скорректировать угол и уж тогда точно попасть в желаемую точку.
— Визирка! — скривился Карпий. — Ну хорошо… поверю на этот раз.
Шегаев выговорил день на подготовку.
— Ладно, готовься. Людей сам выбирай. Десять, говоришь? Хорошо. Только не политических.
— Одного политического! — Шегаев поднял указательный палец. — Заместителем моим будет.
— Ну хорошо. А девять — из уголовников.
— Но не бандитов! — снова условился Шегаев. — Честняг не возьму. Они убегут, а мне отвечать. Только из указников! Или бытовиков.
— Ладно, бери из указников, — согласился начальник.
Шегаев перевел дух. Подходящих указников — «сталинских уголовников», получивших свою пятерку по указу, за опоздания на работу или за сбор колосьев с колхозного поля, — он уже присмотрел…
Его люди собирались в одном из углов барака.
Пристально присматриваться, разбирая про себя, кто чего стоит, времени не было, и Шегаев отбирал помощников, руководствуясь какими-то самому ему не до конца понятными соображениями. Обычно первые сказанные слова уже проясняли ему главное — годится этот человек или нет, хочется с ним идти в тайгу или лучше другого приискать.
Заместителем сделал Ярослава Сергеевича — бывшего народного учителя, отбывавшего в лагерных заведениях свои десять лет по грозной статье об антисоветской агитации. Рабочими — указников, как и договаривался с Карпием. Люди все были простые, трудящиеся. Работа предстояла большая, тяжелая, сделать ее можно было только дружными усилиями, и Шегаев надеялся, что жуликов и хитрил, что норовят проехать на чужом горбу, среди них не окажется.
Все были довольны, готовились к походу с воодушевлением. Что тут скажешь — всякий рад хоть на пяток дней вырваться из тусклого лагерного ада, пусть там, на воле, и хуже будет — и холоднее, и мокрее. «А может, и не хуже, — думал Шегаев. — Почему хуже? Свободный человек всегда свою жизнь лучше устроит, это здесь они, как собаки на цепи — жри что дают, а не дадут, так и вовсе сдохнешь!..»
Обучил понятливого Ярослава отсчитывать расстояние по землемерной ленте и вести пикетаж. Разъяснил рабочим сущность их обязанностей: двое у него были на пиле, на случай как попадется на визирке дерево; двое на топорах — заготавливать колышки и вешки; двое на землемерной ленте; двое для переноса груза; и еще один — таскать с места на место инструмент на штативе.
Вечером Шегаев дал подписку начальнику охраны, что несет ответственность за людей и в случае их побега будет отвечать по строгим бериевским законам.
Дежурный вахтер, заинтригованный известием, что начальство разрешило Богданову лазать по деревьям, тоже вышел за пределы зоны.
— Ну чисто обезьяна! — восхищенно сказал он, когда Богданов, миновав комель, начал скрестись в густых ветвях опасно гнущейся верхушки.
Шегаев шикнул, и дежурный сделал испуганное лицо и поднял ладони жестом сдающегося.
— Здесь? — озабоченно спросил Клещев, ковыряя колом снег возле лагерных ворот.
— Давай! — кивнул Шегаев.
Клещев махнул кувалдочкой. Кол шел неохотно. Но все же не так, не с тем звоном и скрежетом, с каким, бывало, приходилось Шегаеву забивать железо в мерзлоту. Что скажешь, конец марта — не январь…
— Готово!
Шегаев установил над колом свой нехитрый инструмент. С ночи поднялся несильный ветер, деревья шуршали верхушками. Обнадеживало, что ветер был юго-восточный — именно оттуда, со стороны Песчанки.
— Построиться! — скомандовал вдруг Ярослав Сергеевич и бормотнул Шегаеву: — Карпий идет!
И правда — из дверей дежурки выходил сам начальник сельхоза Карпий. За ним шагал начальник охраны и главный агроном Камбала. Следом валила вся свободная от дежурства охрана.
— Что ж ты хочешь, — негромко сказал Шегаев. — Событие!..
Он замер у гониометра.
Вольно переговариваясь, визитеры столпились неподалеку.
Минутная стрелка встала вертикально. Десять.
Тишина.
Далеко!.. тайга!.. разве с такого расстояния услышишь?..
Три минуты одиннадцатого.
По дороге из Ухты поезд приходит на станцию Песчанка поздно вечером. А на обратном пути — ровно в десять утра…
Карпий громко прокашлялся.
Черт его раздирает!
…То есть что значит — приходит? Должен приходить! А уж как там у него выйдет на самом деле, это еще бабушка надвое сказала. Ведь не экспресс, не международный… Простой рабочий поезд… может, опаздывает?
Ну, скажем, минут на пять… ведь не на полчаса?! Хоть и простой рабочий, а все же и он не как ему вздумается ходит!.. есть у него расписание!..
Тишина.
— Чего ждем-то? — тупо поинтересовался начальник охраны.
Карпий шикнул.
Семь минут десятого.
Восемь.
Дежурный повернул голову и посмотрел на Шегаева суженными от напряжения глазами.
Девять.
Когда же?
Ему чудилось какое-то позванивание — нервы, что ли, у него так звенели?..
Тишина.
— Ту-у-у-у-у! — ударило вдруг в уши с такой отчетливостью и силой, будто паровоз стоял за ближайшими деревьями.
Есть!
Теперь второй! Протяжный!
— Ту-у-у-у-у-у-у-у-у!
— Было! Было! — повторял дежурный, тыча пальцем в глухомань тайги: — Там!..
Юго-восток 29 — вот он, точный румб!
Шегаев накрепко закрутил стопорные винты. Есть направление.
Снял шапку, вытер пот.
Верхние ветви лиственницы заходили ходуном. Богданов ловко добрался почти до низу, повис, раскачался, спрыгнул в сугроб.
— Нет, не видел, — с сожалением сообщил он, переводя дыхание. — Ни дыма, ничего… не видно!
— Неважно, — сказал Шегаев. — Я по звуку определился. Ясно слышал.
Повернулся к Карпию:
— Гражданин начальник! Разрешите приступать?
Карпий махнул рукой.
И сразу все ожило, задвигалось — началась работа.
Тайга вокруг лагпункта была сильно трачена нуждами строительства и отопления, и по редколесью бригада продвигалась быстро. Но впереди густился девственный лес. Метров через триста Шегаев оглянулся, чтобы бросить последний взгляд на лагерь.
Карпий и Камбала все еще переминались у ворот…
На их пути стояли то кусты и подросток, а то — вековые, в три обхвата деревья. С каждым из них нужно было повозиться. Бригада шла медленно, пильщиков приходилось часто менять.
Шегаев смотрел в визир гониометра, махал ладонью вправо или влево, корректируя положение очередной вешки. Безумолчно вжикала двуручка, вгрызаясь в смолистую плоть стволов. Мерщик тянул ленту, карандаш пикетажника выводил цифры. Подсобники топтали глубокий снег, рубили колья, тащили мешки с продуктами, немудрящей кухонной утварью и два ведра — одно для чаю, другое для супа…
Каждая строчка пикетажных отметок, каждая новая веха, каждый метр и шаг сокращал путь, лежавший по румбу ЮВ 29.
Если затея увенчается успехом, можно надеяться, что Карпий отпустит его назад в Чибью… или как там ее бишь теперь? — в Ухту. А если работа окажется напрасной, тогда… тогда, во всяком случае, будет интересно узнать, к какому результату привела она, начатая с нарушением всех инженерных правил.
Скорей бы!..
Но дело едва двигалось.
Ах, если бы тайга росла на ровном месте!
То и дело линия, неуклонно ведшая на румб ЮВ 29, обрушивалась в очередной овраг или заболоченную пойму вертлявой речки. Под глубоким снегом приветливо журчала вода. Мокрые ноги леденели в затяжелевших ватных штанах. Миновав ее, приходилось делать привал, разводить костер, сушиться…
Уже сильно смеркалось, и в какой-то момент Шегаев, как ни старался, не смог через трубу гониометра разглядеть вешку.
— Сколько там? — спросил он, отрываясь от окуляра.
— Три девятьсот двадцать, — сообщил Ярослав Сергеевич.
— Вот дьявол, даже до четырех не догнали!..
С досадой махнул рукой. Оглядываясь, натянул рукавицы на заледеневшие ладони.
— Хорош! Ночевать будем! Кто с топорами, сюда! Клещев, организуй мужиков! Рубите елочки! Помягче да побольше!
Сам протянул руку за пилой, которую устало держал рабочий.
— Дай-ка, хоть разомнусь немного… Ярослав, пошли, поможешь!
И пошагал, проваливаясь в снег, к примеченной сухой лиственнице.
— Не велика ли? — усомнился Ярослав.
— В самый раз! Ночь длинная. Лучше недожжем, чем спросонья кувыркаться…
Кое-как обтоптали.
Острая пила быстро въедалась в сухое дерево. Когда полотно стало клинить, Шегаев налег на ствол, а Ярослав сунул в надпил лезвие топора.
И вот вершина дрогнула… качнулась… стала медленно-медленно крениться… с нарастающим шорохом, а потом с шумом и треском, напоследок жалобно ахнув, ствол обрушился на мерзлую землю.
Тут подмога подоспела — быстро, в охотку, посучковали, раскряжевали, попилили на чурбаки.
Вокруг огромного костра устроили еловую перину, по ее краю — густой елочный же забор, защищавший от ветра. Одежда сохла на ветках и, должно быть, если посмотреть сверху, пар от логовища валил почище чем в бане.
— Смотри-ка, — сказал Кузьмин, простодушный каменщик из Воронежа, очищая миску от последних крупиц густой баланды из перловки и соленой трески. — Будто три нормы стрескал! В лагере так не поешь…
Ярослав Сергеевич хмыкнул.
— В лагере! В лагере ты, сколь ни паши, все равно полнормы получаешь.
— Или меньше, — вставил кто-то.
— Рожи-то у охранников видел какие?
— Как не видеть! — Кузьмин вздохнул, перекантовываясь, чтобы подставить жару, струящемуся от огня, другой бок. — Хорошие рожи, гладкие…
Шегаев встал, бросил в огонь несколько мощных поленьев.
— Укладывайтесь, мужики, спать пора.
Его самого тоже долил сон, но все равно нужно было по очереди смотреть за костром, следить, чтобы от случайной искры не загорелась одежда. Он предпочел сидеть первым.
— Игорь Иваныч, а сколь прошли сегодня? — поворочавшись, спросил вдруг Кумыкин, рябой механизатор.
— Три девятьсот двадцать. Восьмидесяти метров до четырех не хватило. Недобрали…
— Завтра доберем, — сонно заметил Ярослав.
— Это еще с погодой повезло… а если б метель! Сидели бы тут под снегом…
— Погодите, Игорь Иваныч, еще, может, и будет метель… Погода нынче переменчивая.
— Ты, Володя, как я погляжу, оптимист, — хмыкнул Шегаев.
Он длинной палкой-кочергой повалил пылающее полено, и оно рассыпало снопы искр.
— Три девятьсот двадцать, — повторил Кумыкин с выражением странной мечтательности. — Всего-то… А будто на другой планете оказались!
Шегаев даже вздрогнул.
И впрямь — будто на другой планете: ни собак, ни штыков, ни колючей проволоки, ни зуботычин!.. Всего-то три тысячи девятьсот двадцать метров — и уже не заключенные, а просто люди — воспрявшие духом, обретшие все свойственные человеку чувства и стремление к добру!..
Кто-то уже сопел, ткнувшись щекой в рукав.
Шегаев вздохнул.
— Кантуйтесь, кантуйтесь. А то бока спечете…
Черпнул себе полкружки дымного чаю, поставил на полешко.
Костер трещал, языки пламени плясали, свиваясь причудливо и неповторимо.
Похоже сплетаются людские судьбы… Как пламя перебегает по исчезающей в его вспышках плоти поленьев, так и трепетание жизни охватывает поколение за поколением. Человек рождается, живет и умирает, кое-как вплетя свое куцее существование в незавершенную ткань общей истории…
И почему-то именно сейчас было легко представить, что существует тот, кто способен охватить взглядом все ее бесконечное пространство.