— Ну а какие еще? Пониженные, что ли? — в голосе Павла Романовича прозвучало раздражение. — Повышенные, конечно. Послезавтра доложишь.

— Вообще-то обязательства в конце года писали, — заметил Веревкин как бы невзначай. — И потом, что они тянули-то? Раньше не могли спустить?

— А ты первый год на свете живешь? — снова раздражился Павел Романович. — В конце года писали на год. А это к Первому мая, русским языком говорю. Почему раньше не спустили!.. Тоже объяснить?!

— Есть, — хмуро сказал Веревкин. — Разрешите идти?

— Газету возьми, — буркнул Павел Романович. — Про три часа помнишь?

— Так точно, — хмуро отозвался Веревкин. — Помню.

Веревкин прошел до конца коридора, щелкнул замком, отпирая дверь, вошел в комнату, очень похожую на ту, из которой вышел, но раза в два меньшую по площади, и сел за свой собственный стол.

Первым делом он почесал затылок и негромко выругался. Затем посмотрел на часы и придвинул к себе пепельницу. Но не закурил, а вместо того взял телефонную трубку и набрал номер.

— Веревкин… Тут вот какое дело, Ивашев. Пройди по отделу. Завтра в два часа политинформация. Явка обязательна, под подпись. И чтобы каждый срочно приготовил повышенные обязательства к Первому мая… что?.. При чем тут оперативная обстановка? Знать ничего не хочу, это из Главка команда. Кто будет кивать на оперативную обстановку, пусть пишет заявление на имя Гонцова. И пожестче, Ивашев, пожестче!

Бросил трубку, закурил, пару раз жадно затянулся, загнал сигарету в угол рта и снова посмотрел на часы. Время шло к половине двенадцатого. В три надо быть у кинотеатра «Прага». Ехать… м-м-м… минут сорок, не меньше. Да и прийти с запасом, минут за пять. Пожрать бы успеть. Не дай бог задержаться на минуту, вони не оберешься. Попадают же такие, как Петушков, в майоры… пузырь надутый.

Операция намечена простая… то есть что значит «простая»? Совсем простые дела операциями не называют. Конечно, прервать сеанс, предварительно блокировав двери, зажечь верхний свет и выпускать публику из зала по одному, проверяя при этом документы и беря на карандаш для дальнейшего выяснения вопроса, почему в разгар рабочего дня человек прохлаждается в киношке, — это не из ставки Гитлера документы тырить. Но тоже не так просто, как мнится дилетанту. Потому что в киношке этой кто угодно может оказаться. И с чем угодно. Человек в розыске, которому жизнь не дорога… беглый «угол» какой-нибудь. Со стволом в кармане. Или наркоман под кайфом — ему тоже все до лампочки. Да и просто псих. В общем, перо в бок схлопотать — как нечего делать. А то и хуже. Наша служба и опасна, и трудна…

Дурь, конечно, хоть и операция. С одной стороны, гайки давно пора подтянуть. Что говорить. Никто не работает. Анекдотов идиотских понапридумывали. Даже поговорок: «Как бы мало нам ни платили, работать будем еще хуже». Бардак… Но с другой стороны, как-то это все нелепо. Ну да, сидит человек средь бела дня в кино. И что? Может быть, у него отпуск… или отгул. Может быть, он и прогуливает бессовестно золотое рабочее время, да, — но разве у него нет начальника, который должен за ним следить? За что его начальник тогда народные деньги получает? Почему прогульщиками «контора» вместо него должна заниматься?!

Да-а-а… проблемы, проблемы.

Вздохнув, потыркал окурком в пепельницу, загасил. Набросал на четвертушке листа список из нескольких фамилий. Выискал в толстом блокноте нужную страницу и снова озабоченно придвинул к себе телефон.

Когда после нескольких длинных гудков послышалось бодрое «Алло», Веревкин сказал:

— Добрый день. Семен Семеныч беспокоит…

Угнездился на кушетке, поерзал, приминая спиной плед, и раскрыл том, заложенный листком отрывного календаря.

Написанное мертвыми буквами на мертвой бумаге казалось живым и пугающим.

Задумался.

Несомненно, «Ад» — гениален. Найти такой способ для рассказа о множестве разнородных, не связанных друг с другом событий и людей!.. «Ад» — гениален.

Еще «Одиссея». Когда-то он пытался изобразить ее композицию графически. Мощное течение потока мешало следить за береговыми ориентирами — опомнишься через двадцать страниц, а тебя уже бог весть куда завели, ловко (закономерно!) перескакивая с предмета на предмет… вернешься, нарисуешь эти переходы, в конце концов замкнешь очередное кольцо. На бумаге структура «Одиссеи» выглядела чем-то вроде куска спирали Бруно — все новые и новые кольца и пересечения…

Даже решить обратную задачу, то есть отобразить ее хитроумное строение, оказалось не так просто: сколько потратил времени и сил, и то еще не был уверен, что учел все в точности… А уж представить себе решение прямой задачи — то есть создание самой «Одиссеи» — да еще устно, без бумаги, без возможности пролистнуть назад и глянуть, что там было в этой громаде прежде, на чем в развитии той или иной линии остановился сюжет! — нет, извините, этого и вообразить нельзя. Якобы Гомер. Якобы вдобавок слепой. И якобы двести лет ходила устно, а только на третьем веку жизни записана…