— Доверься мне, — бормотал Симон и целовал меня, но отвращения, которое возникло во мне, было уже не остановить.

Мне стало противно от себя самой, оттого, что я лежала здесь, так унизительно, с задранной юбкой и в расстегнутой блузке, от его притворства, от всего этого спектакля, оттого, как он манипулировал мною, оттого, что мы, взрослые люди, отец и мать, совершали этот чудовищный обман. Я выкатилась из-под него, встала с кровати и стала застегивать блузку.

— Это неправильно, это так неправильно, — повторяла я, не в силах поднять на него глаза.

— О Господи, начинается драма, — тихо и раздраженно произнес он.

— Симон, как ты можешь просить меня доверять тебе в этих обстоятельствах? Если кто и знает, что тебе доверять нельзя, так это я…

— Боже ты мой, Карен, как ты все усложняешь! Я рискую не меньше. А даже больше, чем ты.

— Прекрати! Перестань нести эту хрень!

Мой страх вмиг исчез вместе с комком в желудке, на смену ему пришла злость.

— Чем ты рискуешь? Чего ты боишься? Ты сейчас же мне все расскажешь! — заорала я.

Я схватила сигареты, прикурила, дрожа от злости, вдохнула никотин и увидела, как он рухнул на кровать. Его плечи задрожали, он издал какой-то высокий всхлипывающий звук. Он плакал. Симон Фогел, мужчина на шесть миллионов, как шутя называла его Ханнеке, заливался слезами.

— Не кричи на меня. Я не переношу этого… Господи, Карен, пожалуйста…

Он протянул ко мне руки. Я не пошевелилась.

— Я ведь маленький человечек, Карен, я кажусь великим, но я не такой. Я боюсь… Ты можешь себе представить? Симон Фогел боится… Что это будет стоить мне всего, что я заработал, за что я сражался. Всего…

Он говорил быстро и сбивчиво, как будто разговаривал сам с собой.

— Я не хотел подозревать ее, когда это только случилось. Я знал, что у них трудности, что она хотела уйти, а он не давал развода. И в какой-то момент, знаешь, я стал его бояться. Что он мог мне навредить после всего, и в делах тоже… То есть в глубине души я даже почувствовал облегчение…

Его голос сорвался. Я оставалась холодной. Как лед.

— О чем ты говоришь? Можно начать сначала?

— Бабетт. Эта чокнутая, больная женщина. Сегодня ночью опять. Она опять сидела в машине и смотрела на наш дом… Она звонит мне целыми днями. Пишет и-мэйлы, сообщения. Угрожает рассказать обо всем Патриции. Я не знаю, как ее остановить. Ты должна понять, как я почувствовал себя, когда их дом загорелся… А там был Эверт. Бо и Люк.

— Как чувствовал себя ты?

— Я положил этому конец. Сказал ей, что она должна быть с Эвертом, что он не заслуживает потерять жену. Эверт знал про нас. Эта сука все ему рассказала. Но, как бы то ни было, я хотел все прекратить. И никакого удовольствия уже не осталось… Как она преследовала меня! Даже присылала мне в офис свои фотографии в голом виде по электронной почте.

Он бессильно пожал плечами. На носу повисла слеза, он вытер ее рукавом рубашки.

— Она хотела все большего. А я… Я не хотел уходить от Патриции. Мне хорошо с ней. Может, не в постели, но в каком браке нет проблем в постели? Это «часть сделки». По-настоящему классный секс может быть только на стороне.

Мне хотелось изо всех сил заехать ему кулаком в его прекрасный нос, чтобы брызнула кровь. Ударить коленом между ног, чтобы он со стоном свалился на пол.

— В больнице она сказала: теперь нам уже никто не помешает. Я испугался до смерти, честное слово.

— То есть все это время у тебя были подозрения, но ты ни слова не сказал полиции?

— Ты не понимаешь, Карен, так нельзя. Представь, если бы я это сделал. Какие последствия это имело бы для моей семьи, для моего бизнеса? Хотя я не на сто процентов уверен в том, что это сделала она.

— А когда Ханнеке упала с балкона? Ты все еще сомневался?

— Я не знаю… Нет, наверное, уже нет. Бабетт пришла ко мне с этими письмами, где Эверт писал о наших отношениях и о проблемах с налоговой… У нас с Эвертом был небольшой бизнес по продаже пищевых добавок для спортсменов. Он продавал их у себя в магазинах, в спортивных центрах. Мы якобы ввозили эти таблетки из Швейцарии, но на самом деле эта фигня поступала из Южной Америки. Ну, это долгая история, но смысл был в том, что очень много денег шло от нас на наши швейцарские банковские счета. Это был блестящий план, пока об этом не пронюхала налоговая. Его фамилия была на всех контрактах, счет в Швейцарии был на его имя. То есть он был козлом отпущения. Я-то лишь скромный акционер. В любом случае, в тех письмах, Ханнеке сильно накручивала его против меня и Бабетт. Вода на мельницу Дорин Ягер… Ханнеке грозилась пойти в полицию.

— Патриция об этом тоже знала?..

— Патриция не поверила ни единому слову Ханнеке…

— Да ладно, прекрати! Вы все знали, что это неправда! Даже Иво… Его собственную жену убили! Господи, и вы все молчали! — закричала я.

— Иво составлял все контракты, вел всю бухгалтерию. Он не зарабатывал на этом больших денег. Но его репутация пострадала бы раз и навсегда, если бы выяснилась правда о его махинациях. Что ему оставалось? Он ведь должен думать о детях…