— Вот уж восемь лет минуло с той поры, как мы с Божьей помощью приступили к этой работе, а лишь треть одолели, закончили четыре большие книги.

— Да пошлёт Господь Бог благодать свою тем, кто трудится над Четьи-Минеями. Велико значение их для Руси и народа, её населяющего.

— Спасибо на добром слове. Немало похвального слышал я всюду о делах тверского епископа.

Акакий досадливо махнул рукой.

— Какие наши дела! Пять лет назад случился в Твери большей пожар, от которого сильно пострадал собор Спаса Преображения. А в нём мы хранили многие ценные книги. Так те книги все погорели, почти ничего спасти не удалось. Инок Максим Грек по этому поводу прислал мне утешительную грамоту, вот, кстати, она.

— Слышал я о великом тверском пожаре и очень сожалею, что во время его погорели ценные книги и грамоты, потому распорядился нагрузить возок книгами из софийской книгохранительницы в дар собору Спаса Преображения.

На глазах Акакия проступили слёзы.

— Дай Бог тебе здравия за столь щедрый дар, много печёшься ты о процветании книжного дела на Руси.

— Ты вот упомянул об иноке Максиме Греке. Хотел бы я ведать, исправился ли он? Усердно ли замаливает свои вины перед Господам Богом?

Акакий помолчал, собираясь с мыслями, — вопрос был непростой. Десять лет минуло с той поры, как церковный собор сослал Максима Грека в Тверь под его надзор. Многое изменилось с тех пор, низложен митрополит Даниил — главный обличитель осуждённого, потому можно быть откровенным с Макарием.

— Я так мыслю, что Максим Грек пострадал из-за своей неосмотрительности и горячности. В чём его вина? Есть люди, которые склонны излагать всё, о чём они думают, на бумаге. К числу оных относится и Максим Грек. Читал я многие его творения и дивился тому, что и как в них изложено. Польза от этих творений для людей несомненная, потому труды Максима будут чтить многие поколения людей. Максим, однако, упускает из виду, что мысли его могут быть неугодными кому-то из власть имущих.

— Мысли Максима неугодны сторонникам дела Иосифа Волоцкого…

— Многое из написанного Максимом Греком угодно православной церкви. Что же касается споров между её служителями, то разрешить их может порой только время. За годы, прошедшие после собора, осудившего Максима Грека и Вассиана Патрикеева, острота споров между стяжателями и нестяжателями притупилась, ныне нас заботит иное.

— Согласен с тобой, Акакий, ныне все наши помыслы должны быть направлены на укрепление великокняжеской власти, на одоление боярской смуты.

— Приказал я облегчить участь Максима Грека, снять с него оковы, разрешил писать.

Макарий в душе не одобрял самовольных, без ведома церковного собора послаблений в отношении Максима Грека, но промолчал: не для того явился он в Тверь, чтобы затевать спор с тверским владыкой о судьбе неудачливого писаки, ему хотелось обсудить вопрос о будущем митрополии, но самому начать такой разговор значило бы проявить свою заинтересованность. По тем же самым соображениям и Акакий не заводил об этом речи.

— Новгород от Москвы дальше Твери, потому хотел бы я знать, что нового ныне в Белокаменной?

Акакий усмехнулся, он хорошо знал, что у Макария в Москве немало доброхотов, сообщавших ему обо всём, что там происходит, потому ответил уклончиво:

— Ныне в Москве неспокойно, даже митрополитом быть стало опасно — Иоасафа толпа едва не растерзала, а Ивана Бельского Шуйские сослали на Белоозеро. Много зла чинят они на Руси.

Услышав неодобрение деяниям Шуйских, Макарий решился спросить о главном: как можно поставить на место нынешних первосоветников государя?

— Есть ли на Руси сила, способная одолеть Шуйских?

Акакий пристально глянул в тёмные глаза Макария и, казалось, уловил его тайные мысли.

— Борьба около юного великого князя идёт между Шуйскими и Бельскими. Любой человек, пожелавший участвовать в ней, становится на ту или иную сторону, а это лишь затягивает борьбу за власть, усугубляет наши беды. Между тем есть люди, имеющие ничуть не меньше прав на близость к государю, чем Шуйские и Бельские, — я имею в виду Глинских. Ныне дядья великого князя оказались не у дел и занимают незавидные воеводские посты: Юрий в Муроме, а Михаил — в Туле. Ежели их приблизить к государю, пожаловать боярством, они могли бы потеснить Шуйских.

Макарий и сам не раз думал о том же, но чутьё искушённого в житейских делах человека подсказывало ему, что на этом пути могут быть немалые трудности, одна из которых — жестокосердие Глинских: лют был Михаил Львович, да и племянница его тоже, а ведь яблоко от яблони недалеко падает…

Любезно распрощавшись с тверским епископом, Макарий продолжил путь к Москве.

На Сороки [60] возок новгородского архиепископа миновал большое подмосковное село Чашниково. Пока ехал мимо изб, Макарий слышал слова величальной песни, зазывающей весну на Русь: