Но куда более важным было то, что в старых провинциальных архивах я обнаружил записи, в которых говорилось, откуда он родом. Я отправился на предполагаемую родину отца. Прошел земли Рейна, Пруссию и Польшу. У поляков об отце сохранились отдаленные воспоминания как о неком затворнике, которого очень боялись их прапрадеды и если упоминали, то только шепотом. Кое-кто говорил, что он был тевтонским рыцарем. Другие отсылали меня дальше на восток, к Уральским горам. Но это не имело значения, поскольку тевтонские рыцари давно канули в Лету, а Урал находился так далеко, что слепо рыскать там в горах было глупо.

Не видя другого выхода, я решил пойти на риск. Надев на палец большой серебряный перстень и нацепив крест, что, как я надеялся, должно было оградить меня от излишних подозрений, я начал в открытую интересоваться вампирами, оборотнями и другими мифами. Одни смеялись мне в лицо и усмехались, другие крестились и старались побыстрее ретироваться, однако в большинстве своем люди с удовольствием рассказывали простоватому англичанину народные сказания, которые он хотел услышать. За это я угощал их едой и выпивкой. Рассказы их предопределяли направление моих поисков.

Дела продвигались ни шатко ни валко. Годы шли, а я все искал. Я выучил польский и болгарский, научился изъясняться по-русски. Я читал газеты на десятке языков, стараясь найти сообщения об убийствах, которые походили бы на случаи красной жажды. Дважды мне приходилось возвращаться в Англию, чтобы приготовить нового зелья и уделить некоторое время другим своим делам.

И наконец они сами нашли меня.

Я находился в Карпатах, на грязном сельском постоялом дворе. Ходил и задавал вопросы. И весть об этом разнеслась по окрестностям. Усталый и подавленный, с первыми признаками приближающейся жажды я рано вернулся к себе в комнату. До рассвета было еще далеко. Сидя перед потрескивающим огнем, я потягивал свое снадобье, когда услышал звук, показавшийся мне сначала стуком ветра о заиндевелое окно. Я повернулся.

В комнате царила темнота, если не считать горевшего в очаге огня. Окно было открыто, и на фоне испещренной звездами черноты и снега я увидел фигуру человека, стоявшего на подоконнике. Он совершенно бесшумно, с кошачьей легкостью спрыгнул в комнату. За ним вслед в комнату ворвался холодный зимний ветер, неистовавший снаружи. Были видны только смутные очертания, но глаза его горели, Эбнер, они горели.

– Тебя интересуют вампиры, англичанин, – прошептал он на ломаном английском языке и тихо закрыл за собой окно.

Я на минуту испугался, Эбнер. Наверное, просто ледяной холод с улицы, хлынувший в комнату, бросил меня в дрожь, хотя в душе я думаю по-другому. Этот незнакомец предстал передо мной, как я много раз представал перед другими людьми прежде, чем наброситься на них и взять их жизни. Окруженный мраком, с горящими глазами, он был ужасен. Зубастая тень, передвигающаяся с грациозной уверенностью и говорящая зловещим шепотом. Когда я приподнялся со своего стула, он вышел на свет. Я увидел его ногти. Это были когти длиной в пять дюймов, черные и острые. Тогда я поднял глаза и увидел его лицо. Это лицо было мне знакомо с детства. Стоило только взглянуть на него, как имя само собой слетело с языка.

– Саймон, – произнес я.

Он застыл, и наши взгляды встретились.

Ты видел мои глаза, Эбнер. Думаю, ты видел в них и силу, и многое другое, более мрачное. То же можно сказать и о глазах любого представителя нашей расы. Месмер писал о животном магнетизме, о странной силе, которая присутствует в любом живом организме, только у одних она развита в большей, у других в меньшей степени.

Проявления этой силы я наблюдал и у людей. На войне два офицера могут отдать своим солдатам два одинаково безрассудных приказа. Один будет тут же убит своими же собственными солдатами, а второй, используя в аналогичной ситуации те же слова, сумеет убедить солдат по доброй воле последовать за ним на верную смерть. Этой силой, я думаю, в полной мере владел Бонапарт. У нас ею владеют практически все. Она чувствуется в наших голосах, особенно в наших глазах. Мы – охотники и взглядом способны обездвижить и успокоить нашу естественную добычу, подчинить ее своей воле, а иногда даже можем заставить ее оказать нам помощь в собственном убийстве.

Но тогда ничего этого я не знал. Я видел только глаза Саймона и пылающий в них огонь. Я чувствовал, как кипит в нем жажда, и вид его разжег давно дремавшую во мне жажду крови. Потянуло чем-то знакомым, я испугался. Я не мог отвести взгляда, и он тоже. Мы молча смотрели друг другу в глаза и медленно ходили по кругу, не в силах разорвать сцепку. Мой стакан упал на пол и разбился.

Не знаю, сколько времени прошло… Наконец Саймон опустил глаза, и все кончилось. Потом он сделал нечто странное, что испугало меня. Он встал передо мной на колени, перекусил себе на запястье вену, откуда хлынула фонтаном кровь, и протянул мне руку.

– Повелитель крови, – промолвил он по-французски.

Пульсирующая кровь в такой опасной близости вызвала у меня сухость во рту. Я схватил его за руку и, дрожа, начал наклоняться над ней. Только тут я опомнился. Я ударил Саймона наотмашь и резко отвернулся. Бутылка стояла на столе возле очага. Я налил два стакана, один тут же осушил, а второй подтолкнул ему. Саймон недоуменно посмотрел на меня.

– Выпей, – приказал я.

Он сделал так, как я велел. Я стал повелителем крови, и мое слово было законом.