На мгновение в его душе вдруг словно распахнулась дверь — достаточно широко, чтобы Кац мог увидеть свою раненую, уязвленную гордость, — но тут же он ее захлопнул и подумал о том, как глупо было разрешить себе желать Патти. Да, ему нравилось ее слушать; да, он питал фатальную слабость к умным женщинам в депрессии, но при этом ему был известен один лишь способ общения с ними — а именно заниматься любовью, потом уходить, возвращаться и снова ложиться в постель, опять уходить, ненавидеть их, снова трахаться, и так без конца. Ричард хотел бы вернуться в прошлое, когда ему было двадцать четыре года и он жил в вонючей берлоге на южной окраине Чикаго. Он поздравил себя с тем, что разгадал, какова роль женщины вроде Патти для мужчины вроде Уолтера, у которого, каких бы глупостей он ни совершал, хватало терпения и воображения, чтобы управляться с ней. Ошибка, которую сделал Кац, заключалась в том, что он упорно возвращался туда, где неизбежно должен был потерпеть поражение. Патти писала о том, как мучительно сложно бывает в подобной ситуации понять, что хорошо, а что плохо. Кац прекрасно умел распознавать, что хорошо для него самого, и обычно для достижения собственных целей этого ему вполне хватало. Лишь рядом с Берглундами он ощутил, что этого недостаточно. И от этого чувства ему было так нехорошо, что он готов был поставить точку.

— Итак, друг мой, — сказал он, — вот и конец нашей истории. Ты победила, детка.

За окном становилось все светлее. Кац пошел в ванную, вымыл вазочку, в которую сплевывал табак, и поставил ее обратно на столик. Часы показывали 5:57. Он собрал вещи, спустился в кабинет Уолтера и оставил рукопись на столе. Нечто вроде прощального подарка. Кто-то должен прояснить ситуацию, положить конец вранью — а Патти уж точно к этому не готова. Значит, она хочет, чтобы грязную работу сделал он? Ну ладно. Он готов выступить в роли неудачника. Дело его жизни — говорить неприглядную правду. Быть сволочью. Ричард вышел, и дверь на пружине щелкнула за спиной, словно символически подведя итог. Прощайте, Берглунды.

Ночью было влажно, машины в Джорджтауне были мокрыми от росы, извилистые тротуары блестели. На деревьях, покрытых молодой листвой, возились птицы, в бледном весеннем небе гудел самолет. Даже звон в ушах казался приглушенным на фоне утренней тишины. «Хороший день, чтобы умереть». Кац попытался припомнить, кто это сказал. Нил Янг? Индейский вождь Бешеный Конь?

Закинув сумку на плечо, он пошел на звук транспорта и добрался наконец до длинного моста, ведущего в самое сердце американской империи. Кац остановился на середине моста, посмотрел вниз, на женщину, которая бежала трусцой вдоль ручья, и попытался, оценивая интенсивность фотонного взаимодействия между ее задницей и своей сетчаткой, прикинуть, насколько сегодняшний день хорош для смерти. Высота была достаточной, чтобы он разбился при прыжке, и это казалось наилучшим способом. Будь мужчиной, ныряй головой вперед. Да. Его член на что-то откликнулся, и уж точно стимулом послужила не тяжеловатая задница удалявшейся бегуньи.

Может быть, именно о смерти тело твердило в тот момент, когда внушило Ричарду мысль о поездке в Вашингтон? Может быть, он просто неверно разгадал пророчество? Кац не сомневался, что никто не станет по нему скучать, если он умрет. Он освободит от бремени Патти и Уолтера — и избавит самого себя от необходимости быть бременем. Он может отправиться по стопам Молли — и отца. Кац взглянул на то место, куда, скорее всего, должен был приземлиться, — утоптанный клочок гравия и грязи — и спросил себя, достоин ли этот невразумительный пятачок стать его смертным одром? Местом гибели великого Ричарда Каца. Достоин ли?

Он рассмеялся над этим вопросом и пошел дальше.

Вернувшись в Джерси-Сити, Ричард принялся наводить порядок в квартире. Открыл окна, впустив теплый воздух, устроил весеннюю уборку, перемыл и вытер всю посуду, выбросил груды ненужных бумаг, собственноручно удалил три тысячи писем спама из электронной почты, то и дело останавливаясь, чтобы вдохнуть запах болота, гавани и мусора — так всегда пахло в Джерси-Сити весной. Когда стемнело, Кац выпил две банки пива и распаковал банджо и гитары, убедившись, что отломанный колок на «Страте» за месяцы, проведенные в чехле, так и не прирос обратно. Тогда он опорожнил третью банку и позвонил барабанщику из «Орехового сюрприза».

— Привет, придурок, — сказал Тим. — Думаешь, так приятно тебя слышать?

— Что я могу сказать…

— Ну, например, «прости меня за то, что я полный идиот, который взял и исчез, наврав с три короба». Придурок.

— Мне очень жаль, что так вышло, но я действительно должен был заняться делами…

— Да-да, быть придурком — это занятие, которое жрет время без остатка. Какого хрена ты вообще позвонил?

— Решил узнать, как у тебя дела.

— Не считая того, что ты полный неудачник, и пятьсот раз всех нас подставил, и постоянно врешь?

Кац улыбнулся:

— Можешь быть, на досуге изложишь свои претензии в письменной форме, а сейчас поговорим о чем-нибудь другом?

— Я уже их изложил, сукин сын. Ты проверял почту в этом году?

— Э… тогда просто перезвони попозже. У меня наконец заработал телефон.

— Наконец заработал телефон! Ловко придумано, Ричард. А компьютер у тебя тоже наконец заработал?

— Я всего лишь хочу сказать, что буду в пределах досягаемости, если решишь позвонить.

— А я тебе говорю — вали на хрен.

Кац положил трубку, испытывая некоторое удовлетворение. Тим вряд ли бы стал его оскорблять, если бы в перспективе у него имелось что-нибудь получше «Орехового сюрприза». Он выпил последнюю банку пива, проглотил таблетку снотворного и проспал тринадцать часов.

Ричард проснулся вечером от удушающей жары и прошелся по округе, разглядывая женщин, одетых в откровенные наряды по последней моде. Заодно он купил арахисовое масло, бананов и хлеба, заехал в музыкальный магазин и оставил гитару с отломанным колком мастеру, после чего поддался порыву поужинать в «Максвелле» и посмотреть, кто играет. Персонал в «Максвелле» обхаживал Ричарда, словно генерала Макартура, в горделивом унижении вернувшегося из Кореи. Девушки с вываливающимися из декольте грудями склонялись к нему, какой-то парень, которого Кац видел впервые в жизни — или уже успел позабыть, — непрерывно угощал пивом, и даже местная группа, «Тутси пикник», игравшая на сцене, не выказала своего отвращения. В общем, подумал Ричард, решение не прыгать с вашингтонского моста было разумным. Освобождение от Берглундов — это тоже нечто вроде смерти, только в смягченном и более приятном варианте. Смерть без боли, состояние частичного несуществования, в котором он тем не менее оказался способен поехать домой к сорокалетней книжной редактрисе («я ваша большая, большая поклонница»), которая прибилась к нему, пока он слушал «Тутси», и трахнуть ее, а потом, поутру, купить себе пончиков, возвращаясь по Вашингтон-стрит, чтобы убрать машину и не платить за парковку.