— Возможно, если я научусь вязать, ты полюбишь и меня тоже.

— А хлеб еще есть? Я все равно голодная.

Он опять спустился в камбуз, а когда вернулся, она лежала на животе, глядя в раскрытую грамматику.

— Yo — я. T'u— ты (неформально), Usted— вы (вежливо).

— Ты неправильно произносишь. Не устед,а устет, — он придал слову выраженное испанское звучание.

— Ustet… — Она взяла хлеб и с отсутствующим видом принялась жевать. — Удивительно, ты столько знаешь обо мне… Конечно, мне пришлось тебе много рассказать, я же думала, что ты мой отец… А вот я о тебе совсем ничего не знаю.

Джордж не ответил, и она повернулась и посмотрела на него. Он стоял в камбузе всего в паре футов от нее; их лица были на одном уровне, но его взгляд был направлен в другую сторону — там по прозрачной зеленовато-голубой воде выходила из гавани рыбацкая лодка, — и она видела только загорелый висок, щеку и нижнюю челюсть. Он даже не оглянулся, когда Селина обратилась к нему, однако после небольшой паузы ответил:

— Да, пожалуй, не знаешь.

— И ведь я была права! Фиеста в Кала-Фуэртевовсе не про тебя. Ты там почти и не появляешься.

Лодка шла между бакенами, отмечающими фарватер. Джордж спросил:

— И что же тебе так не терпится узнать?

— Да так… — она уже жалела, что подняла эту тему. — Ничего особенного.

Селина загнула уголок страницы в своей грамматике, но сразу же торопливо расправила его, потому что ей всегда делали за это замечания.

— Мне просто стало любопытно. Родни — ты помнишь, мой адвокат — это он подарил мне твою книгу. А когда я сказала ему, что думаю, что ты мой отец и хочу поехать и найти тебя, он сказал: не надо будить спящего тигра.

— Для Родни это наверное было невероятно образное сравнение.

Рыбацкая лодка миновала их яхту и вышла на глубину; мотор заработал сильнее, и она направилась в открытое море. Джордж обернулся и посмотрел на Селину.

— Я, значит, тигр?

— По-моему, нет. Думаю, он просто не хотел никаких осложнений.

— Но ты его не послушала.

— Да, знаю.

— Что ты пытаешься мне сказать?

— Только то, что любопытство у меня в крови. Прости!

— Мне нечего скрывать.

— Мне всегда хотелось побольше разузнать про других людей. Про их родителей, про семьи…

— Мой отец погиб в сороковом.

— Твойтоже?

— В Атлантическом океане его эсминец торпедировала немецкая подлодка.

— Он был моряком?

Джордж кивнул.

— А сколько тебе тогда было?

— Двенадцать.

— У тебя есть братья или сестры?

— Нет.

— А что с тобой случилось дальше?

— Хм, попробуем вспомнить… Я доучился в школе, потом пошел в армию, а потом решил там остаться и стать военным.

— Ты не хотел пойти во флот, как твой отец?

— Нет. Мне казалось, что в армии гораздо лучше.

— А на самом деле?

— Пожалуй, да. Но не всегда. А потом мой дядя Джордж, у которого не было своих сыновей, попросил меня разделить с ним управление семейным бизнесом.

— А что это был за бизнес?

— Шерстопрядильный комбинат в Вест-Райдинге, в Йоркшире.

— И ты поехал туда?

— Да. Счел это своим долгом.

— Но ты не хотел ехать?

— Нет, не хотел.

— И что случилось потом?

Взгляд у Джорджа был по-прежнему отсутствующий.

— Ничего особенного. Я прожил в Брэддерфорде пять лет, как было изначально условлено, а потом продал мою долю и вышел из дела.

— А твой дядя Джордж не обиделся?

— Конечно, удовольствия это ему не доставило.

— А что ты сделал дальше?

— На деньги от продажи я купил Эклипси после пяти лет странствований по свету причалил здесь, после чего жил долго и счастливо.

— И написал книгу…

— Да, конечно. Написал книгу.

— И это было само главное.

— Почему вдруг?

— Это же творчество! Оно идет из самой души. Писательский талант — это дар божий. Мне вот ничего подобного не дано.

— Мне, похоже, тоже не дано, — сказал Джордж, — вот почему мистер Рутленд шлет мне многочисленные послания, в том числе через тебя.