Гибби пошёл домой с таким чувством, как будто главная городская улица была каменными глашгарскими уступами, а старый особняк Гэлбрайтов — домом на Небесах. Он не шёл, а летел, как в счастливом сне, где движение немедленно рождается от малейшего желания воли, минуя скучную механику нервов, мышц и конечностей. В его сердце уже долгие годы собиралась и копилась любовь к этой милой голубке в скромном коричневом оперении! Наконец–то посох ударил по скале, и это сокровище потоком излилось к ней навстречу. Любовь не изменилась от того, что прорвалась наружу, — разве что засверкала и запела, как танцующий ручеёк, вырвавшийся из пещеры, полной тихой, тёмной, неподвижной воды.

Любовь Гибби была простой, бескорыстной, нетребовательной; она не только не просила ответа от возлюбленной, но и не требовала признания; ей даже не нужно было, чтобы кто–нибудь знал о её существовании. Гибби был одним из тех редких людей, которые не совершают такую частую и грустную ошибку, принимая за любовь её бледную тень — желание быть любимым. Его любовь была похожа на солнце в зените; тень, которую он отбрасывал, оставалась у него под ногами. Неразумные юнцы почитают себя мучениками любви, хотя на самом деле тоскуют лишь от сладкого и чарующего себялюбия. Но не думайте, что тем самым я осуждаю и презираю желание быть любимым, ведь само по себе оно и не благородно, и не дурно, точно так же, как чувство голода или радость от того, что нас любят. Без них человек погрязает в неизмеримо более глубоком, гибельном, даже дьявольском себялюбии, ведь равнодушие к любви — это ещё хуже, чем тщетная и вымученная жажда быть любимым.

Любовь Гибби была поистине редкостным алмазом среди других драгоценных камней. Есть мужчины, которые любят своих друзей гораздо бескорыстнее, чем самую дорогую для них женщину; но Гибби относился к женщине с ничуть не менее святой любовью, чем к мужчине. Любовь одного человека отличается от любви другого так же, как эти двое различны между собой. В одном из нас любовь похожа на ангела, в другом — на птицу, а в третьем на борова.

Кое–кто скажет, что любовь любящего всех ничего не стоит: что мне чести в том, что любящий всех полюбит и меня? Но такие ищут как раз не любви, а чести; если их любит такой человек, значит они немалого стоят! Есть женщины, которые желают быть единственным объектом нежности и привязанности своего возлюбленного, и всю жизнь их раздирает глупая, нечестивая ревность. В их глазах любовь, не принадлежащая никому, кроме них самих, и есть то самое сокровище, ради которого они готовы продать всё, что имеют. Мужчина же, любящий женщину такой любовью, и сам поглощается ею без остатка: разве не может самая убогая на свете любовь без остатка поглотить самое убогое в мире создание? Сердце должно научиться любить, но как бы хорошо оно ни усвоило свои первые уроки, это ещё не значит, что любовь его совершенна; ведь знание азбуки ещё не делает ребёнка учёным. Чем больше человек любит, тем лучше он начинает любить.

Только тот мужчина, который любит Бога и своего ближнего, способен по–настоящему любить женщину — той любовью, которую задумал между ними Бог, сотворив людей мужчинами и женщинами. Я повторяю, что лишь тот мужчина, который любит Бога всей своей жизнью и любит ближнего, как возлюбил его Христос, способен на великую, совершенную, славную любовь к женщине.

Гибби любил всех людей и потому был способен любить Джиневру так, как Донал, будучи поэтом и пророком, пока не мог полюбить её. Рядом с самой страстной любовью неверующего мужчины любовь Гибби была, как солнце по сравнению с лесным пожаром. В ней была полнота нежности и правды. В блаженных делах милости он чувствовал себя, как рыба в воде. Это было его царство, тут он восседал на своём престоле. Именно эта всеобъемлющая любовь, составлявшая самую суть его существа и принимающая в свои объятия всё, что можно было полюбить, теперь изливала свет своих лучей на одно милое и родное существо. Всё это время его любовь к Джиневре росла, как цветущий благоуханный куст, а её признание низвело на этот куст небесное пламя, и из него поднялся огонь, не пожирающий и не опаляющий нежные ветви, но дающий жизнь и возносящийся вверх, домой.

Гибби не надеялся, не думал, не мог себе представить, что она может так его любить. Она отказала его другу — сильному, благородному, прекрасному поэту Доналу, и только её собственные уста могли убедить его в том, что сердце её склонилось к маленькому сэру Гибби, ничтожному оборвышу, который сам в себе видел одно горящее сердце, носящееся по миру в развевающихся лохмотьях. Его преданность смягчила всю её боль, возместила все недостатки, утолила все желания и закрыла дорогу жадному и ненасытному «я». Даже если какая–то неблагочестивая мысль и задумала бы помешать их покою, ей негде было бы укорениться и возрастать. Почва страданий попадает к нам с горных вершин гордыни, и приносят её потоки наших желаний.

Насколько же велика была радость Гибби теперь, когда тепло и аромат любви, которая с незапамятных времён изливалась из его сердца потоками утешения и исцеления, вдруг вернулась к нему в дуновении лёгкого и душистого весеннего ветерка, пробуждающего цветы своим нежным прикосновением! Теперь его сердце воистину было удивительным, счастливым даром, достойным того, чтобы Господь сотворил его. Если бы в тот вечер можно было собрать всё счастье жителей города в одну большую волну, она не поднялась бы и до половины того могучего вала, что рвался к небу из ликующей души маленького сэра Гибби.

Он вошёл во двор старого дома Гэлбрайтов. Но не могла же его внутренняя радость превратиться в солнечные лучи и осветить каменные плиты? Откуда взялся этот свет? Гибби поднял глаза. Окна спальни миссис Кроул были ярко освещены. Он открыл дверь и торопливо взбежал наверх. На лестнице его встретил запах чего–то горелого, с каждым шагом становившийся всё сильнее.

Гибби распахнул дверь спальни миссис Кроул и увидел, что ситцевый полог её кровати полыхает до самого потолка. Он кинулся к кровати, но миссис Кроул там не было. Гибби вскочил на кровать, сорвал горящие занавеси, кинул их на одеяло и начал поспешно затаптывать огонь ногами. Пламя уже почти погасло, и Гибби потянулся было наверх, чтобы снять тлеющие обрывки балдахина, как вдруг услышал чей–то стон. Он посмотрел вниз. У подножия кровати безвольной кучей тряпья лежала миссис Кроул в своём шёлковом платье, мертвецки пьяная, с опухшим красным лицом, полуприкрытыми глазами и широко открытым ртом. Тлеющий обрывок ткани упал ей прямо на лоб. Она открыла глаза, посмотрела вверх, испуганно вскрикнула, снова закрыла глаза и больше уже не двигалась, а только тяжело дышала. С одной стороны возле неё валялась бутылка, а с другой — медный подсвечник, чья свеча давно превратилась в лужицу воска.

С помощью кувшина с водой и приготовленной ему ванны Гибби потушил, наконец, последние языки пламени и мог теперь заняться миссис Кроул. Она дышала так тяжело и хрипло, что он испугался. Он принёс ещё воды, омыл ей голову, положил ей на лоб влажный платок, а потом уселся рядом на стул и стал ждать. Странная это была картина: полночь, чёрная, полусгоревшая постель, на полу — безобразное, полумёртвое тело, а рядом — грустный, но всё же… я чуть не сказал, светящийся от счастья, юноша.