— А как же ваши родители? — спросил Эндрю.

— О них есть кому позаботиться, — ответил Донал. — Они сейчас живут припеваючи, как раньше никогда и не живали, — ничуть не хуже, чем я в графском замке. Видите ли, у них есть один друг, который без их помощи никогда бы не стал ни знатным, ни благородным. Он для них ничего не пожалеет. Так что всё моё серебро в вашем распоряжении.

Старик–сапожник подробно и тщательно расспросил Донала о его деньгах, затратах и будущем заработке и увидел, что его молодой друг так же спокойно и радостно, как он сам, доверяется заботе своего Господа.

Убедившись, что Господь не наделил Донала никакими другими обязанностями, кроме как помогать друзьям (особенно тем, кто тоже вверил себя Ему), Эндрю наконец сдался.

— Вы поймите, — добавил Донал, — я ничуть не сомневаюсь, что Господь усмотрел бы все ваши нужды, не будь у меня чем вам помочь. Но ведь это Он дал мне деньги, так же верно, словно Сам сунул их мне в руку и сказал: «Вот, Донал, это тебе!» В мире такое, конечно, не одобряется, но мы–то с вами знаем, что правда, а что неправда! Мы же знаем, что и серебро, и золото лишь на то годятся, чтобы творить ими волю Божью. А ведь помогать ближнему — и есть Его воля. Не то, чтобы у Самого Господа денег мало. Просто Он любит, чтобы и мы тоже иногда друг другу помогали.

— Хорошо, я согласен, — проговорил Эндрю.

— Тогда вот вам всё, что у меня есть.

— Нет, нет, так не годится, — запротестовал сапожник. — Что же я, совсем уж нищий или грабитель без стыда и совести? Зачем вы мне всё это сразу отдаёте? Лучше давайте нам понемножечку, и мы с Дори будем кормиться из вашей руки, словно из клюва небесных воронов Господних, приносящих пищу прямо с Его стола. — Тут, несмотря на неживую бледность и нездоровую худобу его лица, в глазах Эндрю зажёгся огонёк прежнего озорного веселья.

— Нет, нет, сэр, — продолжал он, — вы лучше поговорите с Дори сами и дайте ей то, что она у вас попросит, ни больше, ни меньше. А то она расстроится. Кто знает, что со всеми нами будет? Может, и смерть скоро пожалует. Или знаете что? Дайте ей шиллингов пять, а когда они все выйдут, она вам скажет.

Доналу пришлось уступить, но перед уходом он несколько раз настойчиво повторил Дори, что все его деньги остаются полностью к её услугам.

— Одежда у меня почти вся новая, — сказал он. — Сшили мне её перед самым отъездом. В замке меня кормят и поят, да ещё и разрешили свободно рыться в такой замечательной библиотеке! Чего ещё мне нужно? Так что для меня это самое настоящее счастье и богатство отдать свой заработок вам. Не знаю, Дори, найдётся ли в мире ещё кто–нибудь — кроме, разве, самого Господа, — кто так же сильно любил бы вашего старика, как вы да я. И ведь случись со мной что, вы бы с Эндрю тоже последним со мной поделились. А я сейчас отдаю вам вовсе не последнее, а лишнее. Неужели же вы не возьмёте у меня того, что сами бы отдали с радостью, — пока у меня есть, что вам отдать?

После таких уговоров Дори просто не могла не уступить и, уверившись, что муж не против, с благодарностью приняла протянутую им помощь.

Когда Стивен Кеннеди услышал, что Эппи вернулась жить к деду с бабкой, у него в сердце ожила слабая надежда. О том, что произошло между нею и Форгом, он ничего не знал, но видел, что Эппи ходит грустная. А вдруг он сможет чем–то ей помочь? Разлука вселяла в его душу всё более нежные чувства и мысли о неверной возлюбленной. Он готов был всё простить и отмести все подозрения, если она снова позволит ему любить её. До сих пор застенчивость и скромность мешали ему подойти к ней, но теперь он почти всё время прохаживался неподалёку от дома Коменов в надежде хоть одним глазком увидеть Эппи. Когда она начала выходить в город, Стивен неизменно следовал за ней по пятам, но всё время зорко следил за тем, чтобы она его не видела. Она же была настолько погружена в свои мысли, что ничего не замечала.

Наконец однажды вечером Кеннеди набрался–таки смелости и решил, что непременно подойдёт и поговорит с ней. Вечер был тихий и светлый. Одна половина улицы утонула в причудливых чёрных тенях, другая неярко светилась бледной лунной желтизной. На светлой стороне люди, стоящие у дверей своих лавочек, могли без труда увидеть и узнать своих соседей, живших за два–три дома, а на тёмной даже самые близкие друзья могли разминуться, не разглядев друг друга. Кеннеди видел, как Эппи зашла в лавочку булочника, и укрывшись под тенью близлежащей крыши, стал дожидаться, пока она снова выйдет, решив, что обязательно заговорит с нею. Эппи не было довольно долго, но рыбаки — люди терпеливые и привыкли ждать. Наконец она появилась. Однако к тому времени несмотря на неистощимое терпение решительности у Кеннеди поубавилось, и потому, когда девушка вышла из лавки, он спрятался в углубление арки, подождал, пока она пройдёт мимо, и ещё раз украдкой последовал за ней. Он прошёл всего несколько шагов, но в нём вдруг проснулась то ли новая смелость, то ли простое отчаяние, и не успел он опомниться, как уже стоял перед Эппи, словно чья–то рука взяла его за шиворот и поставила прямо у ней перед носом. Когда он выступил из темноты, девушка вздрогнула от испуга и сдавленно вскрикнула.

— Не бойся, Эппи, — успокоительно заговорил Стивен. — Я и волоса на твоей голове не трону. Лучше пусть меня самого повесят.

— Уходи, — отрезала Эппи. — Кто дал тебе право стоять у меня на пути?

— Прав–то у меня и нет никаких, разве только люблю я тебя больше прежнего, — сказал он. — Не знаю, поверишь ли, позволишь ли сказать тебе об этом.

Всё это время Эппи ждала от него упрёков и возмущённого негодования, но теперь его робкие, ласковые слова тронули ей сердце, и она неожиданно для себя закрыла лицо руками и разрыдалась.

— Если я чем–то могу облегчить тебе это горе, Эппи, — продолжал Кеннеди, — ты только скажи! — Я не стану больше просить твоей руки; знаю, ты этого не хочешь. Но если можешь, постарайся увидеть во мне друга — не тебе, так твоим старикам! — который готов помочь вам в любой беде. Ради тебя я на всё готов. Хочешь, хоть прямо здесь на колени встану, только скажи. На себя мне теперь наплевать, лишь бы сделать что доброе для другого. А уж кому мне хочется помочь больше всех на свете, как не тебе?