— Творю волю цареву, — отвечал лежавший в гробу.

— Какую мою волю? Кто объявлял ее тебе?

— Твой денщик… перед лицом народа твоего.

— Но что он объявил тебе?

— То, что ослушника царевой воли ожидает смерть… Я готовлюсь к смерти… я должен умереть.

— Ты не должен этого делать: жизнь твоя в руках Божиих.

— И в царевых… Ты изрек мне смерть… Не мимо идет слово царево…

— Митрофан! — резко сказал царь. — Ты смеешься надо мной!.. Встань из гроба!

— Не встану! — отвечал старик.

— Встань, говорят тебе!

— Не встану!

— Послушай, — и лицо Петра исказилось, — вспомни митрополита Филиппа и царя Иоанна.

— Помню, царь… Большего и ты не сделаешь. Я умру…

Петр отшатнулся от гроба. Он чувствовал, что железная воля его встретила волю более упругую: из молота он сам превратился в кусок железа, и тяжкий молот бил по нему. Кто же был этот молот? — Полумертвец… Петр снова почувствовал, как чувствовал это утром на площади, что он бессильнее этой тени в образе человека.

— Митрофан, епископ воронежский и задонский! — грозно сказал царь. — Я повелеваю тебе встать!

— И паки реку: не встану!.. Не мимо идет слово царево, — продолжал твердить упрямец.

— В последний раз говорю тебе, Митрофан… Слушай! Божиею милостию мы, Петр Первый, император и самодержец всероссийский, повелеваем тебе: встать!.. Это мой именной указ…

— Именному указу я повинуюсь: я встаю, — сказал, наконец, Митрофаний.

Но встать он не мог: силы покинули его. Он было приподнялся из гроба, перекрестился, но хилое, испостившееся и изморившееся тело не выдержало страшных напряжений духа — и старик опрокинулся навзничь, ударившись головой о край гроба. Присутствующие вскрикнули в ужасе. Испуганный царь нагнулся к несчастному и силился приподнять его…

— Прости меня, отче святый, прости! — шептал он, целуя холодную руку подвижника.

— Бог простит… Бог простит…

— Я был не прав перед тобою… Я сказал необдуманное слово… Прости меня!

— Бог да благословит тебя, сын мой.

Поддерживаемый царем Митрофаний встал из гроба и, обращаясь к присутствующим, сказал: «Отцы и братья! Царь даровал живот мне… Молитесь о здравии царя». Потом, обращаясь к Петру, сказал: «Не суди, царь, безумие мое видимое… Ради тебя я не вступил во дворец твой: не идолы еллинские остановили меня, а невегласы… Помни, царь, на их выях зиждется крепость твоя, а я — пастырь их… Крепко будет царство твое, доколе овцы буду слушать гласа пастыря своего…»

В ту же ночь по приказанию царя статуи, стоявшие у входа во дворец, были сняты. Это было первый раз в жизни Петра, что он покорился чужой воле. И кто же сломил этого железного великана! Дряхлый, стоящий одною ногою в могиле старичок.

Когда на другой день Митрофаний явился к царю, то о вчерашнем происшествии не было произнесено ни одного слова ни с той, ни с другой стороны. Петр был еще более внимателен к старому святителю и казался несколько задумчивым.

— Я хочу посоветоваться с тобою, святой отец, — сказал царь. — Меня отягчают и семейные и государственные заботы, и я прошу твоей помощи.

Митрофаний сидел молча, наклонив голову и тихо перебирая четки.

— У меня нет семьи, владыко, — продолжал царь. — Я одинок…

Митрофаний молча поднял на царя свои кроткие глаза и ждал.

— У меня нет жены, а сын… сердцем — принадлежит не мне, да он и не приносит мне утешения… Я помышляю вступить во второй брак, владыко… Благослови меня…

Митрофаний не сразу отвечал. Четки в руках его усиленно перебирались.

— Если церковь благословит твой брак, то и я благословлю тебя, государь, — отвечал он наконец.

— Я и желаю, владыко, чтоб церковь освятила мой брак…

— А кого ты избираешь царицею? Дщерь православной церкви?

— Нет, владыко…

На лице Митрофания выразилась горечь сожаления… Он грустно покачал головой…

— Ошибки… все ошибки… Великие дела и… великие погрешности… Величие и… слепота, — повторял он как бы про себя. — Господи! Просвети очи царевы…

— О каких ошибках говоришь ты, владыко? — нетерпеливо спросил царь.

— Разогни книгу твоей жизни и ты увидишь их, — отвечал Митрофаний. — Теперь новую ошибку хочешь вписать в книгу жизни твоей… А ошибки царей — ведай, государь, — кровию миллионов пишутся на скрижалях истории…

— Я понимаю, владыко, о какой ошибке говоришь ты, — перебил его царь. — Но ту, которую я намерен царицею наименовать, я введу в лоно православной церкви… Какие же другие ошибки ты разумеешь? Не ты ли благословлял меня на дело просвещения России? Не ты ли один словом твоим мудрым укреплял меня в трудах моих? Не ты ли благословил борьбу мою с Карлом за возвращение земель предков моих? Не ты ли окропил святою водою первый корабль, который я построил здесь на твоих глазах? Не ты ли светлым умом прозрел будущее величие России и поддержал меня, одинокого, никем не понятого? И я ли не любил тебя за это!