— Что это такое? — с удивлением спросил Карл, осаживая коня.

— Я и сам не знаю, ваше величество, что оно означает, — с неменьшим недоумением отвечал старый гетман. — Разве пришло из Польши ваше войско — так нет: это, кажется, не шведы. Не пришло ли подкрепление от турок?

— Нет, султан что-то ломается, должно быть, Петра боится.

— Так крымцы…

— Не гоги ли и магоги пришли мне на помощь против Александра Македонского? — шутил Карл, который вечно шутил, даже тогда, когда вел тысячи своих солдат на верную смерть.

— О, нам бы и гоги и магоги пригодились, — пасмурно отшутился Мазепа.

Орлик, не дожидаясь разъяснения загадки, пришпорил коня, понесся было вперед, светя красным верхом своей шапки, но, проскакав несколько и приблизясь к группе всадников, ехавших к нему навстречу, он всплеснул руками и остановился как вкопанный: прямо на него скакал какой-то рыжеусый дьявол и широко раскрыл руки, словно птица на полете.

— Пилипе! Друже! — кричал рыжеусый дьявол.

— Костя! Се ты!

— Та я колись був, голубе.

— Братику! Голубе!

И, не слезая с коней, приятели перегнулись на седлах, обнялись и горячо поцеловались. Только кони под ними, как оказалось, не были приятелями: они заржали, одыбились и как черти грызли друг дружку.

Подскакал и Мазепа, которого подмывало нетерпение…

— Гордиенко! Батьку отамане кошовый! — закричал он радостно.

— Пане гетьмане! Батьку ясневельможный! — отвечали ему.

— Почоломкаемось, братику!

— Почоломкаемось…

И они начали целоваться, несмотря на грызню бешеных коней.

— Як? До нас с Запорогив.

— До вас, пане гетьмане, до вашои коши…

Подъехал и Карл со свитой. Мазепа тотчас же представил ему усатого дьявола, по-видимому, большого охотника целоваться хоть с казаками. Да и не удивительно: усатый дьявол был запорожец, а у них насчет бабьего тела строго… Поцеловал только бабу, либо ущипнул, либо за пазуху ненароком забрался — зараз «товариство» киями накормит, потому — закон такой на Запорожье: этакого скоромного, бабьятины, чтобы ни-ни! Ни Боже мой!

— Имею счастие представить высочайшей потенции вашего королевского величества кошевого атамана славного войска запорожского низового Константина Гордиенка, — сказал Мазепа церемонно, официальным тоном.

Гордиенко, осадив коня, сидел на седле, словно прикованный к нему, жадно вглядываясь своими маленькими узко разрезанными, как у калмыка, глазами в того, кому его представляли. Лицо Гордиенка смотрело так добродушно, и не шло к нему другое имя, как Костя: немножко вздернутый кирпатый нос изобличал какую-то детскость и веселость; загорелые круглые щеки скорее, кажется, способны были покрываться у него краской стыдливости, чем гнева; только рыжие усища, спадавшие на широкую грудь длинными жгутами, как-то мало гармонировали с этим добродушным лицом и точно говорили: по носу — добрый человек, а по усищам — у! — бедовый козарлюга! Самому чертяке хвост узлом завяжет…

Сказав первую фразу к лицу короля, Мазепа повернулся к кошевому и спросил по-украински:

— Кланяешься, батьку отамане, его величеству королю славным войском запорожским?

— Кланяюсь, — был ответ. И кошевой низко склонил голову перед Карлом.

— Dux Zaporogiae Константин Гордиенко кланяется вашему величеству славным войском запорожским! — торжественно перевел Мазепа королю поклон кошевого.

— Душевно рад! Душевно рад! — весело, с необычайным блеском в сухом взоре отвечал Карл. — А сколько у вас налицо славных рыцарей? — спросил он, обращаясь к кошевому.

Тот молчал, наивно поглядывая то на короля, то на Мазепу, то на Орлика, как бы говоря: «Вот загнул загадку, собачий сын!»

— Он, ваше величество, понимает только свою родную речь, — поспешил на выручку Мазепа.

Шум усиливался. Запорожцы, целовавшиеся со своими приятелями казаками-мазепинцами, заметив или скорее догадавшись, что это король приехал, и увидав знакомые лица Мазепы и Орлика, шумно закричали: «Бувай здоров, королю! Бувай здоров на многая лита!»

— Это они приветствуют ваше величество, — пояснил Мазепа.

Карл, у которого лицо дергалось от волнения и брови становились совсем торчмя, двинулся к запорожцам в сопровождении графа Пипера, старшего Реншильда, белоглазого Гилленкрука, медведковатого Гинтерсфельда и розового Максимилиана, обводя глазами нестройные толпы храбрых дикарей и приветствуя их движением руки.

Пришельцы действительно смотрели не то дикарями, не то чертями: все, по-видимому, на один лад, но какое разнообразие в частностях! Шапки — невообразимые, невообразимых размеров, высот, объемов и цветов и между тем это нечто вроде цветущего маком поля, что-то живое, красивое. А кунтуши каких цветов, а штанищи каких цветов, широт и долгот!.. Это что-то пестрое, болтающееся, мотающееся, развевающееся по ветру, бьющее эффектом… А шаблюки, а ратища, а самопалы, а чеботы всех цветов юхты и сафьяну!.. Только настоящая воля и полная свобода личности могли выработать такое поражающее разнообразие при кажущейся стройности и гармоничности в целом… Тут есть и оборванцы; но и оборванец чем-нибудь бросается в глаза, поражает — или усищами необыкновенными, или невиданными чеботищами, или ратищем в оглоблю, или чубом в лошадиную гриву…