Вооружившись пухлым томом городского справочника и телефоном, он обзвонил несколько мастерских и договорился с одной из них.

– Сегодня в три приедут замерить, завтра поставят, – сообщил жене. – Тебе не нравится эта идея?

– А тебе бы понравилось жить в клетке?

– Не жить, а только проводить ночь. Нам в любом случае приходится запирать его до утра. Мы не можем держать его в поле зрения сутки напролет. Для четырехлетнего он слишком резв.

– Я лишь хочу, чтобы ты не забывал – он ребенок, а мы не тюремщики. Мы должны както подстраиваться под его… особенности.

– Так написано в книжках о воспитании детей? – удивился Мурманцев. – Не знал. Эти новые моды прошли мимо меня. Но я всегда был против избытка либерального гуманизма. Гуманизм вреден, потому что распускает сопли. Один старый монах говорил мне: человеколюбие бывает разное, одно – от Бога, другое – от беса. Одно делает человека сильным, чистым и добрым, другое – слабым, похотливым и завистливым. Первое подразумевает строгость и ограничения, второе – дурные разглагольствования про свободу и самовыражение. Ты с кем?

– Странный вопрос. Я с тобой, пока ты со мной.

– Хороший ответ. Мне нравится. Так что, тема исчерпана?

– С тобой невозможно спорить. – Она села к нему на колени.

– А кто говорил, что со мной будет легко? – Он совсем не был против.

Некоторое время они сосредоточенно молчали, занятые друг другом. Потом она оторвалась от его губ и без всякого предупреждения сообщила:

– Кажется, я беременна.

Мурманцев захлопал глазами. Лицо у него сделалось удивленным и невозможно комичным. Стаси подавила смешок.

– Потвоему, это так противоестественно? – поинтересовалась она.

– Прости. Я стал туп. Ты сказала, что у тебя в животе – мой сын? – покраснев, потом побледнев уточнил Мурманцев.

– Конечно, нет, глупый. Я сказала, что там – твоя дочь.

– Ага, – кивнул он. – Теперь понял.

И стиснул жену медвежьей хваткой.

На следующее утро Мурманцев сидел в кресле у электрического камина и читал газету. Рядом на подставке дымилась чашка кофе. Стаси отдавала на кухне распоряжения к обеду. Стефан расположился на диване и медленно, со вкусом вырывал из блокнота листы. Было видно, что ему нравится эта музыка – мелодичный треск бумаги о скрепляющие листки кольца. Оторванные страницы соскальзывали, планировали парашютиками и устилали пол.

Вернулась Стаси. Поглядела на листопад, отобрала у ребенка истерзанный блокнот. Села рядом и раскрыла книжку – «Конекгорбунок». Стефан, увидев замену блокнота, потянулся к страницам, проверить, какую музыку играют они. Стаси огорченно захлопнула книжку и убрала подальше.

– Ульуйцы участили вылазки на урантийской части Палестины, – сообщил Мурманцев, не отрываясь от газеты.

– К празднику какомунибудь готовят пожертвования? – предположила Стаси.

– У воинов узкой тропы дзенислама только один праздник. Отрешение от жизни в слиянии с божественной пустотой.

– Да, но почему они прыгают для этого в жерло вулкана?

– Традиция такая, – флегматично объяснил Мурманцев. – Стихия божественного Ничто присутствует повсюду, но преимущественно ощущается как огонь и горячая лава. Разумеется, эти ощущения иллюзорны, как и все в мире.

– Нет, ну и сливались бы со своей стихией на здоровье. Зачем других к этому привлекать? Да еще и не своих, а на стороне жертв искать, – возмущалась Стаси.

– Извлечение неверного из плена иллюзий – доблесть праведника, – забавлялся разъяснениями Мурманцев. – В этом и заключается смысл узкой тропы, в отличие от широкой. На широкой отрешаются при помощи гашиша. На узкой – сопровождая неверного в объятия Буддаллы, то есть Ничто. А где еще добыть для себя неверного, как не на стороне? В самих Королевствах таких уже почти не осталось. Малочисленные поселения гденибудь глубоко в горах. Реликтовые буддисты, традиционные исламские секты. Африканские язычники в непроходимых джунглях. Мелочь по большому счету… Между прочим. – Он пошелестел страницами газеты. – Наши мусульманские окраины чтото залихорадило. Ктото там смуту завернул. Выступают за принятие дзенислама.

– Сепаратисты?

– Не думаю. С чего бы так вдруг? Столько лет там тишина. Скорее всего, наркоконтрабандисты озаботились расширением рынка сбыта… Что?

– Что? – удивилась Стаси.

– Ты чтото сказала сейчас? – Мурманцев растерянно тер висок.

– Нет. Что с тобой?

Мурманцев уронил газету, разлил лужу кофе и схватился за оба виска.

– Я не знаю. У меня слуховая галлюцинация. Какойто голос.

– Он говорит? – Стаси широко раскрыла глаза и подошла к Мурманцеву. Положила руки ему на голову, как будто хотела услышать таким способом, о чем говорит ее мужу слуховая галлюцинация.

Он не отвечал. Застыл, уставившись в одну точку. Сделался бледным, на лбу выступили капли.

Госпожа Мурманцева решительно вызвала звонком прислугу. И столь же решительно не имела представления, чем оная прислуга может помочь.

Голос в голове твердил как заведенный:

«Фенис. Харим. Антон. Фенис. Харим. Антон. Фенис…»

И вдруг прекратился.

Мурманцев обмяк. Посмотрел на жену, в ее большие от испуга глаза. И сказал:

– В нашей семье не было шизофреников. Если это тебя утешит.