Вид его вызывал сострадание. Под левым глазом синяк с желтым отливом. Верхняя губа неестественно вздулась. Рубашка была разодрана до живота.

— Макс, это ты его так? — спросил Дубровский.

— Нет. Это еще Карл Диль. А я собираюсь его сегодня выпороть, если он по-прежнему будет дурачить мне голову. Но давай начинать. В прошлый раз он не отрицал, что заброшен в тыл германской армии для подрывной работы, и говорил, что впервые попал в Сталино. Спроси у него, подтверждает ли он это?

Дубровский перевел.

— Да, это так, — устало проговорил Гавриленко.

— А подтверждает ли он, что его настоящая фамилия Гавриленко?

— Да. Я — Гавриленко.

— А вот один местный житель, который находился с ним в камере, признал в нем Александра Шведова, проживавшего ранее в Сталино. Что он на это скажет?

Дубровский в точности перевел вопрос. Гавриленко как-то сник, но тут же поднял глаза на следователя и уверенно произнес:

— Я не видел в камере ни одного знакомого и не представляю, кто мог сказать вам такую глупость. Я не Шведов. Я — Гавриленко.

— А где вы проживали в Сталино?

— Нигде. Я недавно появился в этом городе.

— Откуда вы знаете Новикова?

— Я его впервые увидел. Он стоял на трамвайной остановке, и я спросил его, как проехать на шахту Петровского. В этот момент нас арестовали.

— И у обоих обнаружили одинаковые русские пистолеты?

— Это случайность.

— А Новиков говорит, что знает вас давно.

— Видимо, его так избивали, что он стал наговаривать и на меня, и на себя.

— Понятно. Леонид, прикажи полицаю, пусть он его выпорет.

— Макс, ты не сделаешь этого. Он и без того сильно избит.

— А что я могу? Он должен кричать, иначе за дверью услышат, как мы тут мирно беседуем. Тогда и мне перепадет от шефа. Нет уж, лучше пусть Гавриленко покричит.

Дубровский вздохнул и передал полицейскому распоряжение следователя. Тот подошел к Гавриленко, взял его за руку, подвел к стоявшей у стены парте. Потом он заставил его задрать на голову рубаху и лечь на парту животом вниз. Резиновый шланг со свистом рассек воздух и опустился на оголенное тело чуть пониже лопаток. На спине осталась багровая полоса. Но лишь слабый стон вырвался из груди Гавриленко.

— Пусти! Разве так бьют? — Дубровский подскочил к полицейскому, выхватил у него резиновый шланг. — Отойди. Вот как надо.

Он высоко поднял шланг и, казалось, с силой опустил его на спину Гавриленко. Но в самый последний момент, приседая, придержал руку и прошептал:

— Кричите же громче, черт вас возьми!

Его слова возымели действие. Гавриленко закричал во весь голос.

В этот момент дверь открылась. В комнату вошел полицайкомиссар Майснер. Макс Борог вытянулся за столом по стойке «смирно». Дубровский опустил резиновый шланг.

— Что здесь происходит? — сердито проговорил Майснер.

— Я допрашиваю этого бандита, а он молчит, господин полицайкомиссар. Этот человек отрицает почти все. Его забросили к нам в тыл, а он отказывается назвать, кто его прятал. Он не признает своего настоящего имени, скрывает, кто на него работал.

— Тогда всуньте ему шомпола в колени. Но прежде я хотел бы поговорить с ним еще раз.

— Слушаюсь! Господин полицайкомиссар, прикажете доставить его к вам?

— Нет. Я буду разговаривать с ним здесь. Господин Дубровский, скажите ему, пусть подойдет.

— Встаньте! — зло крикнул Дубровский, рванув за плечо арестованного.

Гавриленко, поеживаясь, нехотя поднялся с парты, расправил плечи.

— Подойдите к столу, — приказал Майснер. Он пристально вглядывался в невысокую, исхудавшую фигуру Гавриленко, в его заплывшее синяками лицо. — Садитесь, Гавриленко! — властно, но мягким, вкрадчивым голосом предложил он. И когда арестованный опустился на табурет, сказал: — Я надеюсь, вы понимаете, что ваша жизнь в опасности. Но все зависит от вас. Вы можете сохранить ее, если согласитесь работать с нами. Немцы — народ сентиментальный. Мы умеем прощать наших врагов.

Дубровский еле поспевал переводить.

А полицайкомиссар продолжал:

— Я предлагаю вам сотрудничество. И каковы бы ни были ваши идеалы, жизнь стоит того, чтобы поступиться ими. Мы не потребуем от вас многого. Единственное, чего мы ждем, — это обращение к народу. Вы скажете, что заблуждались и не поняли идей национал-социализма, что теперь вы осознали свои ошибки и готовы помогать немцам устанавливать новый порядок на вашей земле. Мы опубликуем ваши высказывания в местной газете и попросим вас выступить на городском митинге. Вот и все. Ну и конечно же вы назовете нам всех, кто содействовал вам в подрывной работе.