— Откуда такие точные сведения? — спросил Степанов.

— То правда же! — воскликнула Ольга. — То нам потом железнодорожные служащие рассказывали.

— Та-ак! Начало хорошее, — сказал Мурзин. — Командовать тебе, Ольга, большим партизанским отрядом...

— Не-е. Я то хочу попросить. Назначьте командиром кого-нибудь из мужчин, а я ему помогать буду.

— Почему? — удивился Мурзин. — В новой, свободной Чехословакии мужчины и женщины будут равны, я так думаю.

— То будет потом, — перебила его Ольга. — А теперь еще рано. Некоторые селяне сомневаются. Вот если бы мужчина отрядом командовал, к нам бы больше людей пришло. То правда же.

— Да! Это так, товарищ капитан, — поддержал Ольгу Жуков. — Я сам слышал. Народ здесь еще с буржуазными пережитками.

— Та-ак! А ты, комиссар, как думаешь? — спросил Мурзин у Степанова.

— Думаю, что им виднее. Раз сами просят, надо удовлетворить.

— Хорошо! Согласен. Кого рекомендуешь командиром назначить? — Мурзин пристально посмотрел на Ольгу.

— Пусть Серко Жуков командует. Он смелый...

— Зачем же я, — перебил Ольгу Жуков. — Вот Пепек. Он коммунист, чех. Ему легче с местными жителями, разговаривать. Да и смелости ему не занимать.

— Та-ак! А ты, Ольга, как думаешь?

— Можно и Пепека. Тоже хорошо.

— А как думает сам Пепек? — обратился Мурзин к сидевшему молча невысокому, коренастому партизану.

— Я коммунист, — ответил тот. — Как прикажете, так и будет.

Мурзин и Степанов не стали возражать. Пепек был утвержден на должность командира отряда «Ольга». А Ольгу Франтишкову назначили его заместителем.

Учитывая малочисленность отряда «Ольга», Мурзин и Степанов посоветовали Пепеку не засиживаться на одном месте, чаще менять базы отдыха и стоянки партизан, но постоянно действовать в районе Кромериж, Вышков, вдоль горной цепи Хржиб.

Договорившись о местах встречи связных отряда с представителями штаба партизанской бригады, Пепек, Жуков и Ольга распрощались с Мурзиным и Степановым и отправились в обратный путь к своему отряду. И хотя все напутственные слова были сказаны, Мурзин вместе с ними вышел из бункера и, спускаясь по горной тропе к селу Гощалково, вновь и вновь призывал Пепека к бдительности и к тщательной проверке новых людей, которые будут приходить в отряд «Ольга».

Проводив партизан до домика матки Чешковой, Мурзин обнял каждого из них на прощанье. Когда же Пепек, Ольга и Жуков скрылись за поворотом улицы, он поднялся на-крыльцо дома и тут столкнулся в дверях с Костей Арзамасцевым, которого посылал на поиски Ушияка.

— Ты уже здесь? — удивленно воскликнул Мурзин.

— Так точно. Задание выполнил, товарищ капитан.

— Заходи в дом, докладывай.

Мурзин нетерпеливо увлек Арзамасцева в небольшую комнату и усадил на скамью. Сам, опираясь на палку, уселся рядом.

— Ну, говори. Что узнал? Где Ушияк?

— Хорошего мало, товарищ капитан. Нет больше Яна Ушияка.

Арзамасцев подробно рассказал Мурзину о том, что произошло с Ушияком. Мурзин слушал не перебивая, печально опустив голову. «Эх, Ян-братор, сгубила тебя твоя доверчивость! Слишком уж ты был чист душой, чтобы поверить в чужую подлость».

Чувство вины одолевало Мурзина: надо было настоять на своем, надо было любыми способами убедить Яна, что Дворжак враг! И как это Ушияк мог во второй раз поверить этому негодяю?

— Та-ак! — протянул Мурзин, когда Арзамасцев замолк. Но это мурзинское «та-ак» прозвучало не как обычно — раздумчиво, а решительно, угрожающе. — Дворжака надо поймать во что бы то ни стало и повесить. Надо предупредить все отряды, дать им точное описание этого провокатора...

— Я еще одну печальную весть принес, — проговорил Арзамасцев.

Мурзин настороженно повернул голову в его сторону.

— Немцы лесника Яна Ткача увезли в гестапо. За то, что он вас укрывал.

— Откуда они про это узнали?

— А парень-то тот, что со мной за вами ходил, уже больше двух недель в Злине в гестапо сидит. Ранили его в перестрелке, вот и попался к ним в руки. Видно, пыток не выдержал, продал Яна Ткача. А может, и кто другой выдал, сейчас трудно гадать.

— Та-ак!

Погибнет старик. Будь прокляты эти фашисты! Сколько замечательных людей истребили они, сколько истребят еще!.. Вспомнилось ласковое прикосновение стариковских рук там, в убежище под старым дубом, вспомнилось, как, надрываясь, из последних сил тащил он в гору самодельные носилки.