— Мне кажется, вы теперь и сами не очень верите в свою победу, — спокойно ответил Долаберидзе. — Армия Паулюса вот-вот капитулирует.

Коменданта словно выбросило из кресла. Вскочив на ноги, он ринулся на пленного. Брызжа слюной, путая в дикой ярости русские и немецкие слава, он размахивал руками и кричал:

— Этого не случится. Фатерлянд не оставит без помощи дойче золдатен. Гитлер послал нах остен очень много танков. Русише швайн еще вспомнят Волгу. — Капитан подскочил к столу и нервно закурил сигарету. — Вы будете говорить или капут! Мы вас расстреляем. Ваша мать и жена не дождутся свой сын, — повернулся он опять к пленному летчику.

Долаберидзе молчал. Напоминание о матери больно кольнуло в сердце. Неужели никогда не прижмется он щекой к ее лицу, никогда не увидит своих родных?

Комендант заметил, как потеплели глаза пленного, как часто взлетают и опускаются его густые черные ресницы. Каким-то чутьем он понял, что задел за живое этого непонятного грузина. Решив, что упорство летчика уже сломлено, он обошел стол и опять уселся в кресло. На его лице расплылась самодовольная, надменная улыбка. Взяв в правую руку карандаш, он подался всем корпусом вперед.

Долаберидзе не торопясь достал из кармана носовой платок и, громко высморкавшись, положил его обратно.

— Ну, я готов слушать, — сказал комендант и вдруг увидел, как потеплевший было взгляд летчика становится злым и колючим. Глаза пленного опять загорелись ненавистью. — Ты будешь говорить, большевистская свинья? — завизжал комендант и стукнул кулаком по столу.

Долаберидзе презрительно улыбнулся.

Фашист выскочил из-за стола и зажатым в руке карандашом ударил пленного по голове.

— Делайте что хотите, но я никогда не расскажу вам то, что вы силитесь из меня вытянуть, — спокойно проговорил летчик.

— Я ожидал это, но я хотел облегчить вашу участь. Как бы вам не пришлось раскаиваться за свое молчание. — Комендант постучал в стену. Через минуту в комнату вбежали три эсэсовца. — Пленный летчик не хочет со мной разговаривать. Развяжите ему язык и доставьте обратно ко мне, — отчеканил по-немецки комендант.

Через пару минут Долаберидзе втолкнули в соседнюю комнату. Тусклый свет синей лампы слабо освещал углы, заваленные каким-то хламом. В единственном, наполовину замурованном кирпичом окне торчали толстые прутья решетки. За окном сгущались сумерки.

Долаберидзе начал оборачиваться к вошедшим вслед за ним немцам, и в этот момент сильнейший удар в шею, нанесенный, видимо, прикладом автомата, свалил его с ног.

Смутно, сквозь какую-то пелену помрачившегося сознания Григорий чувствовал, как стаскивают с его ослабевшего тела комбинезон и унты, как град тяжелых ударов сыплется на его спину и голову. Он прикрыл руками затылок, тут же ощутил последний удар кованого сапога в бок и потерял сознание.

Он очнулся, когда уже вновь сидел на стуле перед комендантом. Сквозь шум в голове и звон в ушах до его сознания доносились обрывки каких-то слов. Он попытался поднять отяжелевшие веки. В глаза ударил яркий свет настольной лампы, а за блеском очков летчик разглядел стеклянный взор фашиста.

Долаберидзе с трудом поднял руку и провел ладонью по мокрым слипшимся волосам. Это движение болью отдалось по всему телу, и вместе с тем он не ощутил привычной тяжести комбинезона.

Он скорее понял, чем увидел, что сидит в распущенной, без ремня гимнастерке. Ноги, словно колодками, стиснуты рваными малоразмерными сапогами без голенищ.

С усилием заставил себя поднять голову и окончательно открыть глаза. Стол вместе с комендантом медленно поплыл в сторону, стена пошатнулась и, убыстряя движение, устремилась туда же. Опустив веки, Долаберидзе почувствовал, как вновь проваливается в бездну, но чьи-то крепкие руки удержали его на стуле.

Неожиданно сознание прояснилось. Летчик, вытащив платок, вытер лоб. На платке остались пятна крови.

— Надеюсь, теперь мы поговорим откровенно, — услышал он вкрадчивый голос коменданта.

Долаберидзе попытался выругаться, но, открыв рот, почувствовал острую щиплющую боль в рассеченных губах. Он медленно, но уверенно замотал головой.

— Видимо, эта процедура на вас мало подействовала. Ну что ж, — мы можем повторить, — сказал комендант.

Летчик с ужасом вспомнил о диком, бесчеловечном избиении.

«Что делать? Рассказать? Ни за что. Откусить язык!» — мелькнула вдруг мысль. Он быстро прикрыл рот рукой, высунул до отказа язык и сдавил челюсти. Стало больно, но как он ни силился, челюсти не сжимались. Он втянул язык и с силой сжал зубы.

— Русская свинья! Ты будешь говорить, — провизжал над ухом вышедший из-за стола комендант.

Летчик замотал головой и тут же резким ударом был обит со стула.

«Как я ослаб. Этот маленький, хлюпкий фриц смог свалить меня одним ударом». Не открывая глаз, он прикинулся, будто потерял сознание.