Рунцхаймер подал собаке знак и направился к двери. Гарас опрометью бросился из комнаты в сени. Дубровский еще не успел подойти к двери, как из сеней раздался неистовый детский плач. Переступив порог, Леонид увидел распростертую на полу девочку — дочку Марфы Ивановны. Рунцхаймер стоял чуть поодаль, на лице его застыла недовольная гримаса.

— Гарас нечаянно сбил ее с ног, — то ли оправдываясь, то ли поясняя, проговорил он.

Дубровский нагнулся, поднял девочку на руки в тот самый момент, когда из комнаты выбежала Марфа Ивановна.

— Что случилось? — с дрожью в голосе спросила она.

— Ничего особенного. Ольга испугалась Гараса, — сказал Дубровский, передавая девочку матери.

Рунцхаймер уже вышел наружу и наблюдал, как мечется по двору его любимый Гарас. Дубровский подошел к Рунцхаймеру. Тот, не поворачивая головы, все так же пристально наблюдая за собакой, проговорил:

— Надо подыскать для этой женщины другую комнату. Нечего ей вертеться у нас под ногами. Напомните мне об этом.

— Хорошо, господин фельдполицайсекретарь, — покорно ответил Дубровский.

Со скрипом отворилась калитка, и часовой, отдав честь, пропустил во двор ГФП сначала солдата-конвоира, потом невысокую худенькую девушку в разодранной кофточке, за которой следовал фельдфебель Вальтер Митке. С громким лаем Гарас кинулся им навстречу, но Рунцхаймер остановил его. Покорно усевшись у ног хозяина, пес не спускал взгляда с Вальтера Митке, который, оставив арестованную с конвоиром посреди двора, подошел к Рунцхаймеру.

— Господин фельдполицайсекретарь, ваше распоряжение выполнено. Арестованная парашютистка доставлена в ГФП.

— Хорошо! Вы будете вести протокол. В моем кабинете для вас приготовлена пишущая машинка.

— Будет исполнено!

— Гарас, за мной! — скомандовал Рунцхаймер, направляясь в дом.

Вслед за ними последовал и Дубровский.

Русская парашютистка вошла в кабинет и остановилась у самой двери, испуганно поглядывая то на собаку, то на Рунцхаймера. И трудно было понять, кого она больше боится — этого долговязого немца с плеткой в руке или огромного пса, до поры до времени притихшего на своей подстилке.

Некоторое время Рунцхаймер молча разглядывал хрупкую, совсем еще юную девушку с завитками всклокоченных каштановых волос. На первый взгляд ей было не более двадцати. Но если присмотреться к маленьким ямочкам на щеках и подбородке, к алым губам, уловить недоуменный вопрос, застывший в совсем еще детских глазах, то можно было подумать, что перед вами стоит набедокурившая школьница из девятого или десятого класса. И Рунцхаймеру показалось, что с этой девушкой не будет много хлопот. Надо только подобрать к ней ключи.

За время своей службы следователем криминальной полиции Рунцхаймер сделал для себя кое-какие выводы. Он считал, что любого человека можно вызвать на откровенный разговор, нужно только нащупать слабые или, наоборот, сильные стороны характера. Существует целая гамма человеческих добродетелей и пороков: нежность и жестокость, любовь и ненависть, простота и коварство, чуткость и черствость, трусость и мужество, гордость и самоунижение и многое другое, — и все они годятся, если ими умело пользоваться. Правда, с началом войны с Россией, с тех пор как у него на допросах стали появляться русские, Рунцхаймер начал сомневаться в правильности своих аксиом. Но сейчас, глядя на эту перепуганную, еще не познавшую жизнь девчонку, он решил, что без особого труда заставит ее разговориться, а быть может, и завербует для радиоигры с противником.

— Предложите ей сесть! — приказал он Дубровскому.

Выслушав переводчика, девушка робко подошла к указанному стулу и медленно опустилась на него. В руках она мяла белый, уже несвежий носовой платок.

— Ваши имя и фамилия? — перевел Дубровский вопрос Рунцхаймера.

— Татьяна Михайлова, — робко проговорила она глухим надтреснутым голосом.

— Откуда родом?

— Я родилась и жила в Сталинграде.

— Год рождения?

— Родилась в тысяча девятьсот двадцать четвертом году, в феврале месяце.

— Национальность?

— Русская.

— Вероисповедание?

— Чего, чего?

— Какой вы веры? — пояснил Дубровский.

— А я неверующая. У нас никто в бога не верит, — в свою очередь пояснила она.

Фельдфебель Вальтер Митке неторопливо стучал на машинке.

— Это нехорошо. Человек должен во что-нибудь верить, — сказал Рунцхаймер.

Дубровский перевел.

— А я верю. Верю в людей. В их доброту и порядочность.