Толпа внизу волновалась как неразумное море, упрямо бьющееся во власти ветра о занозливые, непроницаемые скалы. Игнатий Христофорович спокойно ждал.

– Чуда! Чуда! Радуемся и превозносим! Чуда!!!

Частокол простертых рук, жадных и дрожащих от напряжения. Горящие глаза, кричащие рты, очень скоро все сложилось в единый завораживающий молитвенный ритм, точно задавал его незримый для публики хормейстер.

– Благодарим и преклоняемся! Чуда!

Игнатий Христофорович выступил вперед. Проказник Гортензий непременно выдал бы какое‑нибудь ироническое сопоставление, если бы отважился в такую минуту. Например: «Кришна‑Васудева совершает чудо левитации на рыночной площади» или «Святой Франциск проповедует курам катехизис». Сейчас бы случилось кстати. Всегда сподручней терпеливо сносить тягость неудобной ноши, когда рядом с тобой отчаянный забияка не придает твоим усилиям слишком большого значения, но задирает и дразнит тебя. На сей раз промолчал. Хотя, как говорится, one earth – one birth. На одно место и время – одно только событие, если в переносном смысле на англиканском языке. Иначе на «нет» и суда нет.

Грузовая подушка, сверкающая тысячекратно помноженными фрактальными узорами, с плавной грациозностью облака проплыла в летнем жарком мареве – как вспугнутая фазанья стая было ее режущее белизну семицветие, расколотое на тончайшие оттенки, затем едва уловимое вербальное приказание, и вот уже над головами изливается цветочный поток. Не простой, кому здесь нужны живые цветы, но сахарный. Сладкие маргаритки, лимонные одуванчики, леденцовые васильки.

– Чудо! Чудо! Радуемся и превозносим! – переполох и вопли счастья. А у многих уже липкие губы, и младшие особи украдкой прячут в карманы коротких штанишек из лишний запас, чтобы не отобрали вечно квохчущие «домовые». – Чудо!!!

И позади жалобный, просящий голос Тимофея: «Игнатий Христофорович, теперь можно домой?»

– Теперь можно, мальчик мой! – так все кончилось.

В том же месте, где и началось.

Их ждали на вилле. Не то чтобы торжественно, но с вкрадчивой настороженностью. Похожим образом ждет собака: в настроении ли явился ее хозяин? Словно опасались задать вопрос, вдруг покажется не к месту? В то же время опасались не задать, вдруг сочтут за бездушное неучастие.

Гортензий самозванно разрушил надуманную тишину. Вечный петрушка, самому, пожалуй, осточертело. Это ты ворчишь оттого, что плохо тебе. Еще как плохо! И улучшения пока не предвидится. Но чур! Амалия не должна догадаться, ни в коем случае.

– Дело сделано. Ромен Драгутин умер как герой. Тимофей держался молодцом, – лапидарно, но ему с рук сойдет.

Хорошо бы догадались, что последняя фраза была ключевой.

Они догадались. Засуетились вокруг паренька. Так что скорбная рассеянность очень быстро сбежала с его покрасневшего лица. Еще чуть‑чуть, и явственно проступит желание дать в глаз первому встречному, кто опять полезет с состраданием. Ну и славно. И парнишка славный. Ага, тут и барышня Вероника! Даже не надейся, малыш, скоро она не отстанет, если отстанет когда‑нибудь вообще.

– Я мог бы пожить с Тимофеем некоторое время, – предложил кулинар Лютновский, – ему срок нужен, что бы освоиться. И верный советчик пригодится.

Почему бы и нет? Как, однако, быстро наш мальчик привлекает к себе людей! Игнатий Христофорович не видел причин возражать.

– А я должен находиться постоянно в границах «Монады», если я теперь владетель селения? – несколько угрюмо уточнил у него поэт.

– Что вы, дорогой мой! Ни в коем случае. Да и границ никаких здесь нет. Путешествуйте, где хотите, учитесь, у кого хотите и чему хотите. Лишь поддерживайте постоянную связь с Поллионом и выполняйте общепринятые правила присмотра за владением. Гортензий расскажет вам о них, – Игнатий Христофорович успокаивающе улыбнулся.

– Рассказ мой займет от силы минуты две. И дела Вольера ежедневно отнимут вряд ли больше. Поэтому не стоит вам особенно беспокоиться, – отозвался немедленно Гортензий. – Проверять заявки на обмен и согласовывать их с другими, соблюдая режим языкового и этнического барьера. Иначе и проще – не менять особь из Леванта на особь из Сюйчжоу, и все будет хорошо. Следить за составлением брачных пар и контролировать рождаемость. Если численность по какой‑то причине снижается, сокращать дозы «претексты», если наоборот, выдавать меньше разрешений на обзаведение потомством. Кстати, примите мой добрый совет: велите выполоть крапиву перед ВЫХОДОМ. Толку, может, не выйдет никакого, зато совесть останется чиста. И помните главное – Игнатий Христофорович, Карел и ваш покорный слуга всегда придут на помощь и, вообще, окажутся рядом по первому требованию… Да, еще.

Раз в пять‑семь лет рекомендуется разыгрывать явление Христа мирянам или Магомета горам, как угодно, лишь непременно с краткой проповедью и пятью хлебами, иначе конфетами и лимонадным дождем. Агностик… прошу прощения, Паламид Оберштейн пренебрегал этой традицией, и весьма напрасно. Впрочем, он много чем пренебрегал. Однако о покойниках лучше никак.

Тим кивал в такт его словам. Вроде бы ничего мудреного. Потом спросил о том, что волновало его превыше всего после гибели Фавна:

– Как вы думаете, мне можно появиться на Подиуме Поэтов? Теперь, когда знают кто я такой?

Ответом ему был взрыв разнородных, укоризненных голосов:

– Еще как можно!

– Особенно теперь, когда знают!

– Да разве ему в Большом Ковно читать надо? Для зодчих и ваятелей «аванпоста» неплохое, конечно, местечко, но для истинной поэзии – так себе, любительская серединка.

– Действительно, Тимофей! Почему бы вам не принять участие в Монпарнасских чтениях? В «Ротонде» и в кафе «Дю Дом»?