Шрифт:
Против солнца человек ничто. Меньше даже, чем пылинка…
— Болит? — Эксатр ощупал Крассу холодную голову.
Он с силою, как проверяют арбуз на спелость, размял ему темя, затылок, лоб и виски и туго затянул белоснежной льняной повязкой.
Чтобы снять остаточный кашель, накормил проконсула натощак редькой с медом.
— Теперь ты уже совсем здоров…
Явился, весь в регалиях, нарядный и гордый, военный трибун Петроний.
— О достославный! Римское войско желает тебя лицезреть…
«Угодник есть угодник, — с усмешкой подумал Эксатр. — И язык у него соответствующий, торжественно-раболепный, угоднический. Все как следует быть! Одного не понимают угодники: что, прибегая не к месту к высокому слогу, они невольно выдают ничтожность лиц и событий, о которых толкуют. Истинно значительное, утверждая себя делами громкими, не нуждается в громких словах».
Петроний принес в складках плаща утренний холод — Красс чихнул.
— Утри нос, о достославный, — смиренно заметил Эксатр. — Нехорошо. Внизу тебя ждет великий триумф…
Военный трибун между тем развернул плоский узел. В глаза проконсула больно ударил яркий узор.
— Откуда? — поразился Красс.
Он встряхнул и расправил тунику, затканную пальмовыми ветвями, затем извлек шитую золотом тогу. Толстые пальцы заметно тряслись. Петроний — где он добыл? — доставил одежду, в которую, по обычаю, облачается триумфатор.
Эксатр заметил ядовито:
— Хе! В обозе у Идиота, если хочешь, можешь купить даже царскую тиару.
Проконсул строго одернул:
— Замолчишь ты когда-нибудь?
— Уже молчу!
— Без решения сената?.. — Проконсул озадаченно провел ладонью по драгоценной ткани.
И взялся за нее так крепко, что уже никакой сенат не смог бы вырвать у него эту заветную тогу.
— О великий! — вздохнул военный трибун. — Разве ты сам не сенат?
— Хотя бы… по решению военного совета, — колебался проконсул.
— Уж тут я сам военный совет!
— И вправду, — кивнул мстительно Красс, вспомнив, как ему отказали после победы над Спартаком даже в малом, пешем триумфе, называемом «овацией».
Белую повязку Красс не снял с головы. Как он заметил, взглянув в полированное серебро круглого зеркала, она очень шла к его загорелому лицу.
…Площадь могла вместить три когорты. Они и выстроились по трем ее сторонам, под Священным холмом и у стен общественных зданий. Те, что вчера вели бой и захватили город. Ни звука, как будто здесь и нет никого.
Каменный Зенодот, склонив белую голову, с недоумением взирает на связки железных цепей у себя на плечах, на руках. У себя и у потомка своего Аполлония, который на середине рыночной площади, вскинув белую голову, с горькой печалью глядит на Зенодота.
В этом камне — душа его предка. Аполлоний знает, что было, что есть и что будет. И оттого на душе у него камень тяжелый. У тех, у кого нет души, камень за пазухой…
Проконсул звучно крикнул со ступеней:
— Сальвете! Здравствуйте, воины.
— Са-а-а!.. — взревела площадь. Солдаты вскинули копья. — Са-альве…
Заскрежетав, натянулись цепи, с жестким звоном расправились звенья, — и Зенодот с грохотом рухнул на площадь.
И кончилась вместе с ним летопись старого поселения. Над обломками взметнулась тонкая белая пыль.
Голова откатилась к ногам Аполлония, — он сложил вместе ладони и низко поклонился ей. И в тот же миг на голые плечи стратега с треском лег кровавый рубец от бича. Старик резко выпрямился и стиснул зубы…
— Бу-у, — загудели буцины.
Перед Крассом поставили золоченые носилки на высоких ножках — видно, из храма Артемиды — с лакированным легким креслом — из дома Аполлония.
Петроний, как божеству, поклонился проконсулу и сделал обеими руками приглашающее движение.
Над полем, над войском неслось громкое, протяжное: «Сальве! Са-а-а…»
Грифы, что слетелись с окрестных гор к зловонному оврагу, тяжело взмыли к небу и с досадой закружились над четким строем когорт. Как непременный атрибут военного успеха. Те внизу, эти сверху. Вековечное содружество…
Все заметили повязку на голове проконсула:
— Ранен…
— Сражался в первых рядах…
— Герой…
— Себя не жалеет, хоть и старый…
Не весь легион вчера воевал, многие не знали о ходе событий.
Эксатр шепнул Мордухаю — они шли позади в свите проконсула: