— Ты что, не можешь писать без этого снимка, это же курам на смех?

— А ты точно не брала его?

— На кой мне он? На нем же не я снята.

— Чтобы досадить мне, да мало ли на кой.

— Не валяй дурака, — сказала она.

От ярости и горя его трясло.

Она в его присутствии обыскала комод — сам он перерыл его раз десять, если не больше — и наверху, под книгой об Учелло, которую он читал, нашла пропавший снимок.

Фидельман вспыхнул.

— Я прощаю тебе твои гнусные подозрения, — сказала она, и ее глаза затуманились.

— Я не заслужил твоего прощения, — признал он.

После обеда она примерила обвисшую шляпку, ту самую, в которой была, когда они познакомились, — прикидывала, как ее переделать.

Вид Эсмеральды в бархатной шляпке задел Фидельмана за живое. На него снова накатил порыв вдохновения.

— Я напишу тебя в этой шляпке, — во всяком случае, сделаю эскиз.

— Зачем? Ты же сказал, что она мне не идет.

— Второй такой не найти, вот зачем. В прошлом не один художник так пленялся шляпкой, что писал и лицо под ней. К примеру, Рембрандт.

— Ну ладно, — сказала Эсмеральда. — Мне-то что. Я думала, ты снова примешься за картину.

— Для картины день загублен.

Она согласилась позировать. Для разминки он мигом набросал ее портрет углем — вышло потрясающе, особенно шляпка. Тогда он сделал ее портрет карандашом, потом он может послужить эскизом к картине.

Рисуя, Фидельман задал ей вопрос:

— Почему ты стала прости… профессионалкой? Я что хочу сказать, тебя на это Лудовико подбил?

— Прости… профессионалкой, — передразнила она его. — Прокудахтал — валяй, неси яйцо.

— Я старался проявить деликатность.

— Плохо старался! О некоторых вещах лучше вообще не упоминать — так будет куда деликатнее; и все равно, даже если ты спрашиваешь только из чистого любопытства, я тебе скажу почему. Лудовико тут ни при чем, хоть он и был одним из моих первых клиентов. И до сих пор не отдал мне деньги за кое-какие услуги, не говоря уж о деньгах, которые в открытую украл у меня. Второго такого мерзавца, как он, свет Божий не видывал, у всех остальных есть хоть какие-то остатки порядочности, правда, мне от этого ни тепло, ни холодно. Но так или иначе, если тебя разбирает любопытство, знай: я сама на это пошла. Не иначе как надеялась выбиться в любовницы художнику.

Фидельман пропустил издевку мимо ушей, продолжал писать эскиз.

— Одно тебе скажу — умирающий с голода отец тут ни при чем, если Лудовико тебе наплел про него. У моего отца небольшая ферма во Фьезоле, от него разит навозом, а уж скряга он такой, что не приведи Господи. Если он с чем и расстался по доброй воле, так разве что со своей невинностью. Мать и сестра пашут на него, он злющий, как легченый бык, вот я от него и удрала. И сбежала потому, что мне опостылело горбатиться на него. А он ко всему прочему еще от нечего делать норовил меня полапать — вот какой он подлюга! Я и читаю и пишу с грехом пополам из-за него, не из-за кого другого. И в проститутки я подалась, потому что не хотела быть прислугой, а никакого ремесла не знаю. Шофер на автостраде присоветовал мне заняться этим делом. Только, несмотря на мою профессию, я ужасно застенчивая, вот мне и приходится терпеть Лудовико — он сводит меня с клиентами.

Она спросила, можно ли посмотреть эскиз, а посмотрев, сказала:

— Как ты его назовешь?

Он собирался назвать его «Портрет молодой проститутки», но вместо этого сказал:

— «Портрет молодой женщины». Я, может, еще напишу портрет маслом по этому эскизу.

— Мне-то что, — сказала Эсмеральда, но была явно польщена. — Я почему у тебя осталась: думала отогреться. Потом, и такое соображение у меня имелось: художник должен понимать про жизнь. И раз сам понимает, не ровен час и меня чему-нибудь научит. А пока что я узнала одно: ты тот еще трус, ничем не лучше прочих. Так оно обычно и случается: думаешь, тебе хуже всех, а всегда найдется кто-то, кому еще хуже.

Фидельман набросал еще три ее портрета на бумаге, в шляпке и без шляпки, один — в черной шляпке с астрой.

Утром ему удалось за несколько часов наполовину вырезать очередную мадонну, и, чтобы отметить это событие, он после обеда повел Эсмеральду в Уффици и рассказал ей про кое-какие великие творения мастеров.

Она не все поняла в его объяснениях, но была ему благодарна.

— Не такой уж ты тупой, — сказала она.

— Малость поднахватался.

Вечером они пошли в кино, а по дороге домой заглянули в кафе на пьяцца Синьория — полакомиться мороженым. Мужчины обшаривали Эсмеральду глазами. Фидельман так на них зыркал, что они тупились. Она нежно улыбнулась ему.

— Когда ты режешь мадонн, ты не такой взвинченный. А когда пишешь этот снимок, ты злющий как собака.

Он признал, что она права.

Она открылась ему, что тайком успела хорошенько разглядеть картину, пока он бегал вниз искать в мусоре снимок.

Фидельман не напустился на нее с руганью и сам этому удивился.

— Ну и что ты думаешь о картине?

— Кто она, ну, та, без лица?

— Моя мать, она умерла молодой.

— А что с мальчиком?

— В каком смысле?